- Мы играем в правду или действие, - пояснял Ньютон, сметая рукавом со стола аппетитного подлещика, чьим скелетом служили костяшки домино, - ясно?
Гоголь только что выпустил победоносный клич "рыба! ", поэтому не сразу понял, что стряслось. А стряслось вот что: великий учёный сэр Исаак Ньютон проигрывал партию в домино, чего не мог себе позволить ни в коем случае. Такие незатейливые, на первый взгляд, факты мелких неудач, могли лечь неостирывающимися пятнами на белоснежную биографию учёного. Николай Васильевич, впрочем, не долго пребывал в смятении, потому что привычки своего закадычного друга знал наизусть. Самому Гоголю было, что называется, до лампады, что о нём будут думать потомки. Он, как татары из пословицы, ослабил вожжи контроля и жил тут и здесь, теперь и сейчас. Но стремления великого своего друга Гоголь, конечно, уважал, то ли из боязни нарваться на грубость, то ли от нежелания схлопотать по морде. И слова, и кулаки учёного сэра были быстрые, хлёсткие и всегда попадали в десять из десяти.
- Правда или действие, - меж тем размышлял Николай Васильевич, принимая решения со скоростью, близкой к скорости света, - играли, знаем. Скажешь, например, действие, а он тебе, мол, на каждое действие есть своё противодействие. И как хряснет в зубы, что в глазах целый бенгальский огонь начнётся. Правду выбирать надо, а там уж по ситуации.
В это время первая падающая костяшка с никчёмный номиналом "три-четыре" зацепилась за Гоголевскую мысль и набрала такую скорость, что при ударе о паркет с неё порохом слетели все метки, сделав её респектабельной "пусто-пусто". Ньютон даже открыл было рот, дабы вслух удивиться такому феномену, но Гоголь его опередил, сказав только:
- Правда.
Ньютон почесал чесавшиеся кулаки, скукожил разочарованную эмоцию и медленно кивнул. Игра началась.
- Хорошо, - Николай Васильевич набрал в грудь столько воздуха, что та стала похожа на дирижабль "Гинденбург", - вот тебе правда. Кириллов-Мефодьев, ваш младший научный сотрудник, это на самом деле я.
- Колюнчик, не мухлюй, - с недоброй полуулыбкой произнёс Ньютон, - я мухлёж не уважаю.
Гоголь достал из самого внутреннего кармана какой-то предмет и надел его на лицо. Перед Ньютоном теперь сидел Кириллов-Мефодьев в безвкусных роговых очках, меняющих человека вкорне. Преображение было поистине волшебным, не поддаюшимся научному методу. Даже великий рот великого учёного сэра в изумлении открылся и взирал на чудо перевоплощения.
- Во даёшь! - наконец выдавил Ньютон и присел, переводя дух, - я только не могу уразуметь, зачем тебе этот цирк понадобился.
- Потому что я - убийца! - истерически выпалил Гоголь, упал лицом в ладони и затрясся в немых мужских рыданиях.
Великий сэр Исаак Ньютон, имеющий великое тонкое чутьё, понял, что без штофика тут сам чёрт ногу сломит. А разбираться нужно было немедля, а то вдруг Гоголь мухлевать вздумал, и вместо правды решил водить друга за нос.
- Ты мне баки не забивай, расскажи по пунктам, - потребовал Ньютон, морща глаз в лимонной судороге. Гоголь же после первой не закусывал, обмахивая нос чёрной ржаной коркой.
Рассказывал Николай Васильевич, надо сказать, в час по чайной рюмке, поэтому Ньютон подливал с периодичной точностью метронома. Наконец, завязанный морским узлом язык великого писателя расплелся в ровный канат. По неровным нервным контурам истории можно было понять, что Гоголь убил Кириллова-Мефодьева и теперь притворяется им из страха, что злодеяние раскроют.
- Тьфу, - разочарованно оплевал Ньютон свалку домино на паркете, - я уж думал людская драма, а тут трафарет. Ну, убил, да что ж, хлюпать теперь каждый раз. Да мало ли кто там кого убил. Ты гений, тебе можно.
- И правда, - рассуждал Гоголь надтреснутым голосом, - гениям многое прощают. А ведь я с его женой теперь живу. Хорошая баба, борщ умеет готовить.
- Повезло, - размечтался Ньютон, обожавший борщ всеми фибрами, - борщ - монарх кухни.
Таким манером, цепляясь следующим за предыдущее, перескакивая с кочки на кочку, струилась их беседа, пока не потерялась в глубине ночи.
Стоит сказать, что Николай Васильевич все-таки смухлевал, сам того не ведая. Не было убийства и быть не могло, так как жертвы никогда не существовало. Кириллов-Мефодьев был плодом, вызревшим в плодовитом писательском воображении. Как это часто бывает у великих драматургов, персонаж зажил своей жизнью. Дошло до того, что он нашёл себе бабу, а у Гоголя требовал алиментов на своё содержание. Ты меня, говорит, сотворил, поэтому ты мне вроде как папаша. Этого Николай Васильевич вытерпеть не мог, вызвал бастарда на дуэль и задушил его собственноручно, выморав его из рукописи напрочь. Вдову же выморать не получилось, так как она была самой настоящей живой бабой со всеми женскими атрибутами и нюансами. Тут бы и мог прозвучат вопрос о том, как же так вышло, что баба живая с персонажем жила да ещё и подмены не заметила потом. Но вопроса такого здесь не прозвучит, потому что задавать его уже некому и початый четвёртый штоф коньяку служит тому неопровержимым подтверждением.