Для этой публикации воспользуюсь воспоминаниями самого автора фото, ну и немного добавлю информации от очевидцев. Это случилось в самом конце мая 1908 года. Поездка к Льву Толстому вышла как-то неожиданно. В мае 1908 года Сергей Михайлович особенно много занимался работой по фотографированию в красках и в конце мая должен был ехать в Рим для доклада о своих работах на международном конгрессе.
Как-то он сообщил Льву Толстому, что, занимаясь цветной фотографией очень хотел бы увековечить его для потомства, и просил в случае согласия ответить ему немедленно ввиду моего скорого отъезда за границу. На третий день - получил телеграмму Софьи Андреевны о том что его ожидают, с просьбой сообщить о дне выезда.
Начались спешные приготовления. Забрав приборы и всю необходимую лабораторную обстановку, фотограф со своим постоянным сотрудником Н. М. Селивановым отправился к Толстому.
Одновременно с ними с тем же поездом приехала в Ясную Поляну из Москвы жена графа Толстого — Софья Андреевна, которую встречал Чертков. С последним Прокудин-Горский познакомился тут же на станции, и он любезно предложил свои услуги получить багаж и проводить компанию в Ясную Поляну.
Однако, Сергей Михайлович отказался от этой любезности, и Чертков вернулся к Софье Андреевне. Вскоре они уехали на тройке, а за ними поехали и фотографы.
Примерно часа через полтора они приехали в Ясную Поляну, минуя деревушку того же имени, и въехали во двор усадьбы графа Толстого. Тут меня встретил тот же Чертков и лакей. Последний провел их в отдельный небольшой домик в саду, предоставленный им для житья и лаборатории. В нем было всего две небольшие комнаты, но это было вполне достаточно для такой маленькой работы. Когда гости немного привели себя в порядок, их попросили пить чай. Это было примерно около 1 ч. утра.
Мужчины пришли в столовую пить чай. Встретила их одна Софья Андреевна. Познакомившись, они сели за стол. Софья Андреевна во главе стола — Сергей Михайлович с ее левой руки, а рядом с ним — его сотрудник.
— Лев Николаевич сейчас выйдет, он не особенно здоров,— сказала Софья Андреевна. В эту минуту дверь в глубине столовой, с левой стороны, открылась, и вошел Толстой.
Дальше предоставлю самому участнику этих событий слово:
"Что сразу меня поразило — это рост Толстого. Обычно, по фотографиям, он представлялся очень высоким, крупным человеком, а передо мной был человек роста немного ниже среднего, с большой бородой, которая еще уменьшала его рост, с широкой грудью, с видимой, с молодости, хорошей физической силой. Лицо очень добро душное — лицо хорошего русского крестьянина средней полосы.
Словом, внешность не представляла чего-либо поражающего, пока вы близко не видели глаз Толстого. Вот тут только сразу чувствовалось нечто необычное, становилось ясно, что перед вами не обыкновенный человек. Глаза Толстого сине-голубые, глубоко сидящие, вдумчивые, тотчас же изучающие вас и, как глаза великого психолога, сейчас же вносящие вас к той или иной категории людей.
Чувствовалось, что соответственно этому определению и все дальнейшее общение с вами будет таким, как все ваше существо того заслуживает.
— Я очень рад с вами познакомиться, только сожалею, что вам столько хлопот с вашими приборами. Да к тому же я сейчас не очень хорошо себя чувствую и, право, не знаю, удастся ли нам сегодня сделать снимок.
— Это не спешит, Лев Николаевич,— ответил я.— В крайнем случае, я уеду и без всяких снимков. Я очень рад просто побыть у вас.
— Нет, зачем же, денька через два-три я поправлюсь, и мы снимемся, а пока попьем чайку.
Сели за стол. Лев Николаевич с правой стороны, рядом с женой. В это время вошла молодая, очень симпатичная девушка — это была Александра Львовна.
Нас познакомили, и она села рядом с отцом. Начался обычный разговор о нашей поездке сюда, о моих работах и т. д. Толстой очень всем интересовался и просил рассказать ему возможно подробнее о радии и его свойствах. Я познакомил его, несколько знал сам, с последними работами в области радия. Толстой слушал очень внимательно, редко перебивая вопросами и, видимо, очень хорошо схватывая сущность дела.
Вдруг Лев Николаевич обратился к дочери и сказал: — Саша, ты пошла бы переоделась, а то скоро приедет тетя (монахиня — сестра Толстого).
В этот момент ко мне обратилась Софья Андреевна и с некоторым возбуждением в голосе сказала:
— Вот видите, у нас, с одной стороны, «опрощение», а с другом «иди, наряжайся в красивое платье».
Тотчас же, глядя прямо мне в глаза, Толстой сказал:
— Это неверно, что она говорит. Я требую только чистоты как духовной, так и телесной, а не роскоши. Это неверно, что ты сказала Сергею Михайловичу.
Я чувствовал себя не особенно ловко, но понял, что передо мне два разных мировоззрения и что Лев Николаевич должен был сказать, что сказал. Александра Львовна покорно встала и пошла переодеваться в более чистое, хотя и простое ситцевое платье. После ее ухода разговор вязался плохо, и Толстой сказал:
— Вы меня извините, я пойду работать, увидимся за завтраком да и вы отдохните с дороги.
Мы, в свою очередь, поблагодарили хозяйку и пошли в свое помещение наладить приборы и выбрать подходящее место для фотогрфирования в зависимости от положения солнца.
Поразмыслив о виденном и слышанном за чаем, я понял, насколько разными людьми были Лев Николаевич и его жена.
Это были, как я уже сказал, два совершенно различных мира, и чем выше поднимался дух Льва Николаевича, тем горше делалась жизнь Софьи Андреевны. Абсолютно нет никакого сомнения в том, что С. А. горячо любила Л. Н., но эта любовь, связанная еще и с долголетней совместной жизнью, была и вполне женскою, и вполне земное т. е. связанной в ее представлении со всеми благами для любимого человека и их детей. Вместе с тем она всячески хотела подчеркну величие и славу Льва Николаевича и эту славу его имени всячески увековечить. Делала она это потихоньку от Льва Николаевича, будучи уверена, что встретит хотя и ласковый, но очень твердый отпор. Имя Толстого не нуждалось в этом подчеркивании. Вероятно, С. А. это понимала, но ей, как тяготевшей к земле и всему земному, этого был недостаточно.
Прежде всего, она была графиней Толстой. Связи, конечно, огромные, возможности колоссальные, средства достаточные, и жизнь роскошная в Москве или где бы то ни было могла протекать прекрасно Но эта возможность уходила все дальше, и чем счастливее делался Л Николаевич, углубляясь в свои размышления и забираясь ввысь, тем несчастнее делалась Софья Андреевна.
Можно ли за это обвинять Софью Андреевну? Конечно нет, и с уверенностью можно сказать, что почти всякая образованная и культурная женщина поступала бы так же.
В час дня нас позвали завтракать. За этим завтраком присутствовала и сестра Л. Н.— монахиня, а также его доктор. Стол был вполне вегетарианский, но очень вкусный и сытный.
Так прошло два дня, Л. Н. стал чувствовать себя совсем хорошо и заговорил со мной о съемке, назначив ее на следующий день утром.
Казалось бы, все хорошо, но тут вышло «но». " Позволю семе прервать повествование. По свидетельству очевидцев "но" было два: то о котором расскажет автор, а еще и не самая лучшая погода - дождило.
"Чай пили на другой день все вместе в 9 часов утра и решили после завтрака сделать снимки. Мы с моим сотрудником с нетерпением ждали этого завтрака, лучше сказать его конца, но... вот тут-то и случилось это «но».
После первого блюда вдруг послышался звук колокольчиков и топот лошадей. Затем близко от дома все смолкло, и подошедший лакей сказал Льву Николаевичу, что какие-то иностранцы, господин с дамой, желают его видеть. Не покидая места, Толстой, нисколько на вид не удрученный этим событием, велел «просить». Через минуту в столовую вошел господин с дамой. Это были американцы, репортер с супругой. Господин вида весьма энергичного решил, видимо, брать Толстого «приступом» и возможно скорее, ибо «время — деньги».
Л. Н. встал с места, любезно их приветствовал и просил за стол, сказав, что мы в самом начале завтрака. Доктор встал, уступив свое место репортеру, и подал стул его жене. Толстой совершенно свободно заговорил с ними по-английски и предложил кушать, сказав, что за кофе можно будет поговорить. Однако репортер был иного мнения. Отстранив тарелки, они оба вынули записные книжки и, уставившись прямо на Толстого, начали его интервьюировать по заранее намеченным вопросам.
Лицо Толстого резко изменилось. Он стал как-то холоден, быстро дал какой-то ответ, еще быстрее закончил блюдо, которое ел, затем встал, извинился, что у него спешная работа, и, обратясь к Александре Львовне и ко мне по-русски, попросил меня заняться гостями — и ушел к себе в комнату.
Все это время Софья Андреевна была мрачна, и ей, видимо, претило это бестактное вторжение чужих людей, не оценивших гостеприимства великого мыслителя.
Мой сотрудник, скромный и конфузливый до дикости, ушел под каким-то предлогом перед кофе, и мы остались впятером: С. А., молчавшая и мрачная как грозовая туча, А. Л., делавшая «красивое лицо», я и двое американцев.
Впрочем, в нашем участии последние не очень и нуждались. Они пили кофе, оживленно беседовали между собой, совершенно не обращая на нас внимания. Затем обратились к Александре Львовне.
— Что же, Толстой больше сюда не придет?
А. Л. ответила, что отец очень занят, не особенно здоров и что eму надо отдохнуть. Тогда муж сказал:
— Ну, мы его потом увидим, а пока пойдем осматривать деревню и школу, а вы (обращаясь к нам) позаботьтесь об наших лошадях — нам надо будет скоро ехать.
Они не обратили ни малейшего внимания на Софью Андреева кивнули головой и ушли. С. А. разразилась вполне справедливым гневом и даже сказала, что больше не выйдет. Александра Львовна отнеслась более добродушно. Единственным утешением остались слова гостей, что им скоро надо ехать.
Около пяти часов был подан чай. Вышла Софья Андреевна, Александра Львовна, и пришел я. Сели пить чай. В скором времени показались и гости, возвращавшиеся со стороны деревни. Они быстро поднялись на веранду и сели за стол. Софья Андреевна с видимым ос вращением налила им чай. Ал. Львовна и я старались поддержать и, лучше сказать, начать какой-либо разговор, но на это последовал вопрос:
— А что же, когда выйдет Толстой? Нам о многом надо его порасспросить.
— Отец, кажется, уехал верхом,— ответила Ал. Львовна.
— Ну вот и отлично, он, верно, скоро вернется; тогда мы поговорим, а потом надо ехать на поезд.
Действительно, Л. Н. поехал верхом на своей старой белой лошади делать свою обычную прогулку; это я видел, когда шел пить чай.
За чаем просидели еще с полчаса, когда я вдруг издали увидал приближающегося верхом Л. Н. С веранды была хорошо видна прям аллея парка.
Когда Л. Н. подъехал почти к веранде, я совершенно ясно увидал, что именно мне он машет рукой, призывая меня подойти. Я тот час же встал и пошел к нему,— одновременно подошел кучер и взял лошадь.
Репортер, видя, что я куда-то спешно ухожу, обернулся в ту сторону и, увидев Толстого, быстро сорвался с места и побежал вслед за мной. Мы оба почти одновременно очутились перед Толстым, причем я не успел еще произнести ни слова, в то время как мой спутник начал быстро сообщать Толстому, что он хочет задать ему много вопросов и спешит на поезд.
Мне редко случалось видеть такое глубокое равнодушие на лице Толстого и спокойствие вместе с тем. Как будто бы мы были только вдвоем. Лев Николаевич обратился ко мне и сказал:
— Я хорошо себя чувствую, давайте сейчас сниматься — я так и останусь в этом платье.
Репортер продолжал все еще барабанить, но мы, оставив его, ушли в сад по другую сторону дома.
Приборы были готовы, а мой сотрудник стоял уже в ожидании.
Я сделал четыре снимка, причем Л. Н. вполне добродушно и терпеливо позировал и был все время в очень хорошем настроении. (Еще бы, ведь сам процесс съемки был довольно длительным и муторным. По воспоминаниям самого автора фотографии выдержка составляла около 5-6 минут. То есть графу пришлось все эо время сидеть неподвижно!)
После съемки он сказал мне, что немного приустал и пойдет к себе:
— А вы уж там как-нибудь отправьте этих гостей.
Я вернулся на веранду, где еще тянулся чай, но С. А. уже не было — этой роли она, видимо, вынести более не могла.
— А что же Толстой, придет сюда пить чай? — был первый вопрос, обращенный ко мне репортером.
На мой ответ, что Л. Н. не очень хорошо себя чувствует и пошел к себе,— репортер-муж обратился к жене:
— Нечего здесь больше терять время — он, видимо, не придет, а нам надо ехать.
Подали лошадей, и милая чета уехала.
Один лишний испорченный день для Толстого, а сколько их, вероятно, было до того времени! Лев Николаевич говорил мне потом, что к нему приезжали кинематографщики, но из всех их усилий и предложений ничего не вышло.
Вечером к ужину вышел и Лев Николаевич в очень хорошем настроении. После ужина сидели все вместе. Л. Н. шутил, рассказывал мелкие эпизоды из своей жизни и вообще был очень весел."
Публикация фотографии принесла Прокудину-Горскому такую известность, что спустя год его пригласили на встречу с императором Николаем II. При поддержке правительства изобретатель отправился в многолетнюю фотоэкспедицию по всей стране, в ходе которой сделал множество фотографий. Около 2500 снимков дошли до наших дней.
#прокудингорский #интересныефакты #историяфотографии #левтолстойнафото