История о любви и преданности, о смерти и подлинном героизме
Состав приближался к станции. В поездках я всегда читаю, вот и на этот раз в руках у меня был томик Толстого. Я живу в Стокгольме, но имею русские корни, поэтому считаю русскую классику своей, «отечественной». Я размышляла о силе запретной любви, когда движение замедлилось, и поезд остановился.
Анна! Наконец-то!
- встретила меня Агата, чистая немка, подруга по переписке, с которой мы уже несколько раз вместе проводили выходные.
Арабы заполонили всю станцию, смотри, снуют туда-сюда,
– как бы извиняющимся тоном проговорила девушка.
Я понимала этих людей: едут на заработки в развитые страны в надежде на лучшую жизнь. Я не осуждала их, и вообще эта тема меня особенно не волновала. Агата была менее толерантна. Она оглядывалась на бородатых мужчин и на женщин в платках явно с недоверием. Она не могла принять их в своей стране.
Стая подростков, пролетавшая мимо нас, лишила меня точки опоры, и я бы распласталась на холодном полу станции, но чья-то крепкая рука подхватила меня, надежно вернула на место мое хрупкое тело, и я удивилась, увидев перед собой лицо одного из этих приезжих – лицо араба.
Мой герой
Несмотря на все уговоры Агаты остаться, я уже стояла в прихожей ее квартирки, завязывая на шее красный шарф. С Каримом мы договорились встретиться в парке. И вот я уже шагаю в направлении пруда, где плавают утки. В воздухе витает сэлинджеровский вопрос: куда эти утки деваются зимой?
Откуда я могу знать? Тут иногда люди неизвестно куда деваются… Растворяются, словно никогда их и не было, оставляя после себя боль разочарования. Но фигура человека, бросающего кусочки хлеба в воду, заставляет меня забыть обо всем.
Как он был не похож на тех, кого я знала ранее! Его внешность, харизма придавали ему некую таинственность, в позе сквозили осмысленность, тонкая задумчивость и невероятная красота. Его образ сошел с лучших классических книг о любви. Я его люблю. Пишу сейчас и понимаю, что по-прежнему его люблю…
Он протянул мне красную розу, шипы которой больно врезались мне в руку. Странно, я думала их всегда срезают перед продажей. Уже тогда можно было догадаться, что мое сильное чувство не приведет ни к чему хорошему, но я готова была взлетать и падать, броситься в омут с головой, висеть над обрывом, лишь бы вдыхать его запах.
Вспорхнувшие ввысь голуби не дали затянуться неловкой паузе. Я услышала шершавый, низкий голос:
Птицы счастливы, потому что свободны. Живут инстинктивно. Покидают холод, отправляясь на юг. Всей семьей.
Тень пробежала по его лицу, и мне на секунду показалось, что Карим может быть женат. Но он звал меня в Ливию, откуда был родом. Рассказал о своей сестре и племянниках, которых планировал перевезти жить в Германию.
Глядя на резвящихся неподалеку детей, Карим улыбался так светло и искренне, что я была уверена: он будет прекрасным семьянином. Но тут же лицо его омрачалось, и я терялась от этой влекущей меня таинственности и моего неизбежного капитулирования.
На его слова о свободе и счастье птиц я отвечала, что человек тоже свободен, если делает, что хочет, и обладает свободой физической, то есть не находится, например, за решеткой.
Карим парировал:
Нет, свобода, истинная свобода только в голове, вдали от мыслей и от людей. Как сказал Оскар Уайльд, «Нужно зависеть только от себя самого. Люди свободны, и привязанность – это глупо, это жажда боли».
В этот момент я снова подумала, что в Ливии он оставил жену.
На контрасте
Агата оставила мне записку, где холодно осудила мое поведение. Как так, в гости Анна приехала к ней, а все время проводит с Каримом, о котором, к слову, Агата нелестного мнения.
Ну да, красавец, каких мало, но тёмная лошадка, точнее, жеребец.
Но я не могла отказать ему, когда он в очередной раз назначил свидание.
Я скомкала листок, сунула в пальто и сбежала вниз по лестнице. Мой герой уже ждал меня, поражая лучезарной улыбкой. В руках он держал два билета на ледовое представление.
Мы двинулись в сторону стадиона, по дороге он рассказывал, что не смог получить достойного образования, зато на службе преуспел в изготовлении опасных штучек. Карим смеялся:
Мне дали прозвище qunbula, что в переводе с арабского значит бомба.
Для меня же он был скорее фейерверком! Каждый атом моего тела отзывался на его слова и прикосновения. Я была счастлива.
До конкурса по фигурному катанию оставалось ещё полчаса, поэтому мы расположились в вестибюле и продолжили начатую беседу.
Все наши поступки продиктованы волей Аллаха. Все решения принимаются на небесах. Мы не можем стать ни лучше, ни хуже - мы такие, какими нас создал Бог. Человек всего лишь раб изменчивой судьбы.
Я не могла принять такую позицию.
А как же "каждый сам кузнец своего счастья"? Послушать тебя, так получается, что всё предназначено: и наша встреча, и, возможно, расставание, -
я пыталась закинуть удочку, понять, как он отреагирует на последнее слово.
Наверное, хотела, чтобы после этих слов он взял меня за руки и горячо воскликнул, что мы не расстанемся. Чтобы прозвучало слово никогда...
Но он просто молчал, размышляя о чем-то своем, о боге, Аллахе. Мне было стыдно, что я так и не прочла Библию, хотя бы для общего развития, а не с фанатичной верой, как у Карима. Согласилась бы я принять ислам, если бы дело зашло так далеко? Не такая уж я христианка, чтобы из-за религии отвергнуть большую любовь. Этого слова произнесено не было, но разве недостаточно просто чувствовать, что она есть?
Начиналось мероприятие, и фигуристы кружили на льду как заведенные. Пока Карим молчал, я думала, какие отношения связывают ту или иную пару. Те, что были в золоченых костюмах, скорее всего просто партнеры по танцу. А парочка, выступавшая после них, определенно любовники: так пылко может гореть только любящий взгляд. Я хотела заглянуть в глаза Карима, и он тоже обернулся ко мне, чтобы процитировать рубаи Омара Хайяма:
Мы похожи на циркуль, вдвоем, на траве:
Головы у единого тулова две,
Полный круг совершаем, на стержне вращаясь,
Чтобы снова совпасть головой к голове.
Он приблизил голову ко мне, и я ощутила невероятный жар. Душа моя горела, и это было адское пламя неизвестной пропасти, разверзшей пасть, готовая поглотить всю мою сущность.
Участливо всматриваясь на кружащихся фигуристов, которые двигались в унисон, синхронно, я все больше ощущала контраст между собой и человеком, в которого слепо влюбилась. И барьером служила не столько религия, сколько религиозность Карима.
Представление завершилось, и Карим проводил меня до дома Агаты. Я нервничала, когда начинала думать о подруге. Сделала выбор в пользу мужчины, словно предала ее. После той оставленной записки мы еще не виделись. Карим так часто говорил о судьбе, что я невольно начала верить, будто он имеет в виду нашу с ним встречу, уготованную свыше.
Продолжение истории читайте завтра 🫶