Знаете, что больше всего раздражает в детях? То что они дети. То, что они могут беспричинно радоваться и так же беспричинно расстраиваться. То, что они видят в мире много хорошего, даже если их мир ограничен пыльным двором человейника. Наконец тем, что они не считают, будто своим существованием могут кому-то помешать, и поэтому ни на секунду не задумываются, плохо ли окружающим от их звонких голосов.
У Гришковца, в «Собаке», был момент, когда лирический герой вспоминает себя маленького. «Когда, – говорит он со сцены голосом своего автора, – ты бегаешь по квартире и орешь. А тебе говорят: не ори. Ты застываешь и не можешь понять, как это так можно бегать и не орать? Нужно всё делать вместе».
И вот ты сидишь за рулём, на улице жара, пробка, машины в три ряда на двухполосной дороге жмутся, у всех открыты окна, а дети твои сидят на заднем сидении и смеются. И шумят, и галдят, и орут, и высовываются в окна. Ты сидишь, и тебе стыдно.
Хотя чего стыдиться-то? Не ты же это галдишь и в окна высовываешься. А дети? - на то они и дети. Разве ж те другие водители и пассажиры, которые волею судеб застряли здесь с тобой, родились взрослыми? Разве они не галдели, не шалили, не орали на всю Ивановскую?
Так и было! И если их протереть ещё от всего наносного, вытряхнуть песок, которым их засыпало за жизнь, они с большим удовольствием будут вспоминать, как гоняли с горы на санках, плевались друг в друга калиной из трубок, как индейцы, или взрывали карбид.
Настоящая беда не в том, что дети орут и смеются, когда нам это неудобно, а в том, что мы утратили это непосредственное чувство жизни. И что ещё хуже, мы обязательно вытравим его из наших детей, и будем гордо называть это воспитанием.
Потому что воспитанные дети не смеются в голос, не шалят, и не мешают серьёзным взрослым думать их важные мысли. Воспитанных детей не слышно и не видно. Воспитанные дети, как и их важные родители, кушают овсянку на завтрак с постной миной и изучают биржевые сводки.
Но подождите… может быть, как-то иначе можно?