Джорджо Бассани в романе "Сад Финци-Контини" рассказывает о жизни евреев в фашистской Италии. Что же ожидало их после оккупации Италии немецкими войсками? Я вспомнила еще об одном итальянском писателе, Примо Леви, и о его книге "Человек ли это?", которую давно планировала прочитать. Примо Леви родился в 1919 году в семье пьемонтских евреев. В 1943 году был арестован, в 1944 году переведен в Освенцим (Моновиц-Буна). Сразу же после освобождения из лагеря он начинает писать воспоминания о пережитом. Так родилась книга «Человек ли это?» "Воспоминания Леви — не столько свидетельские показания, сколько потрясающее антропологическое исследование. Само название мемуаров указывает на то, что перед нами — исследование механизма расчеловечивания человека, превращения его в бездушную куклу. Это начинается сразу же по прибытии в лагерь. Человека отсекают от собственного прошлого: разлучают с родными, отнимают одежду, стригут наголо, лишают имени. Вместо Примо Леви начинает функционировать заключен
Джорджо Бассани в романе "Сад Финци-Контини" рассказывает о жизни евреев в фашистской Италии. Что же ожидало их после оккупации Италии немецкими войсками? Я вспомнила еще об одном итальянском писателе, Примо Леви, и о его книге "Человек ли это?", которую давно планировала прочитать.
Примо Леви родился в 1919 году в семье пьемонтских евреев. В 1943 году был арестован, в 1944 году переведен в Освенцим (Моновиц-Буна). Сразу же после освобождения из лагеря он начинает писать воспоминания о пережитом. Так родилась книга «Человек ли это?»
"Воспоминания Леви — не столько свидетельские показания, сколько потрясающее антропологическое исследование. Само название мемуаров указывает на то, что перед нами — исследование механизма расчеловечивания человека, превращения его в бездушную куклу. Это начинается сразу же по прибытии в лагерь. Человека отсекают от собственного прошлого: разлучают с родными, отнимают одежду, стригут наголо, лишают имени. Вместо Примо Леви начинает функционировать заключенный под номером 174 517, и первое, что он слышит от эсэсовца на перекличке: «Сколько штук?» Человеческое достоинство в лагере растаптывается непрерывно и методично, неотвратимо и целенаправленно. Заключенный перестает быть человеком, потому что он попадает в зону существования, где вообще отсутствуют моральные нормы цивилизации. Голод и холод, унижения, издевательства, непосильный рабский труд, кошмарные бытовые условия — все было подчинено одному чудовищному замыслу: низведению Homo sapiens’а до положения особи, повинующейся лишь животному инстинкту самосохранения.
Лев Айзенштат
Роман разобрала на цитаты, несколько из них.
И настала ночь, и была эта ночь такой, что ни пережить ее, ни увидеть глазами человеческими было невозможно. Все понимали, что это за ночь, и никому из охранников, итальянских и даже немецких, не хватило духу прийти и посмотреть, что делают люди, которые знают, что должны умереть.
Многие из нас стояли у их двери, и все ощутили в душе незнакомое прежде чувство древней боли народа-скитальца, безнадежной боли повторяющегося из века в век исхода.
Рано или поздно все начинают понимать, что безграничного счастья в жизни быть не может, но лишь немногие открывают для себя эту истину с противоположного конца, приходя к выводу, что точно так же не может быть и безграничного несчастья.
Людей, способных встретить смерть с достоинством, мало, и чаще это совсем не те, от кого ты мог бы этого ожидать.
Он постоянно напоминал мне о то , что за пределами нашего мира по-прежнему существует справедливый, а не развращенный, не дикий, не раздираемый ненавистью и страхом мир; существует нечто чистое и цельное, нечто такое, что трудно назвать словами, — какая-то отдаленная возможность добра, ради которой имело смысл остаться жить.