Вместо вступления.
Решил я, уважаемые читатели, подвизаться на мемуарной ниве, т.е. заняться некоторой документалистикой (хотя нет, упаси Боже, лгу – до документалистики будет далеко). Сразу оговорюсь – чуточку непривычно мне это дело, поскольку я поставил себе цель заниматься художественными образами, быть автором творческим, созидающим по законам жанра и сюжет и своих героев. К тому же никаких выдающихся или привлекающих особого внимания поступков за собой я что-то не наблюдаю - даже с учётом культивирования в последние шесть лет такой штуки как фантазия. Пережёвывать никому не интересные сопли тоже не считаю полезным (хотя какой реакцией читателя это отзовётся, на самом деле), но что касается аварии на Чернобыльской АЭС, то у меня сложилась парочка собственных выводов, которые я постараюсь в конце воспоминаний изложить. Из-за этого, собственно говоря и весь сыр-бор. А там посмотрим.
Сразу оговорюсь – атом собственноручно я не укрощал – отвертелся от четвёртого энергоблока и от лопаты в совсем не мозолистых руках. Хотя меня – молодого лейтенанта и моего сослуживца - прапорщика Евгения Ведерникова, пробовали записать в химбригаду и оный инструмент вручить.
Мы прилетели в Киев из далёкой Читы, прилетели 2 июля 1986 года без волокиты и задержек с билетами, потому как имели всесильный «мандат» на ликвидацию. Этот мандат предписывал нам появиться в штабе киевского округа и мы появились там субботним днём – сразу из аэропорта Борисполя. Разыскали при штабе какую-то дверь с телефоном, позвонили, доложились. Инструктаж получили без личной встречи, из той же телефонной трубки, видимо киевский штабник боялся ликвидаторов уже авансом, заранее. Шутка, конечно.
Собираться таким как мы укротителям взбунтовавшегося мирного атома было определено в Белой Церкви – это от Киева за две сотни километров, и в противоположную от Чернобыля сторону. Мы с Женей послушно поехали на вокзал, на электричку, где сразу попались на глаза патрулю. Надо заметить, что в Забайкалье процент рьяных служак невысок – большинство там люди остепенившиеся, выдержанные, которых ссылкой в глухомань не испугаешь. Но, однако ж, совсем другое дело Киев или Москва! Райские кущи, цивилизация и карьера! Тут от страха и ретивости патрульные тебе готовы и резинку на трусах проверить, лишь бы заработать положенную статистическую «палку».
Капитан-лейтенант – стройный, худоватый, загорелый лицом, в рубашке цвета инкубаторского яичного желтка, появился внезапно, из-за угла вокзала, и мы с прапорщиком по наивности – эка невидаль – патруль – мы же не солдаты, не напряглись, не сгруппировались. А я так почему-то принялся размышлять о том, откуда в Киеве, за тридевять земель от морей и океанов взялся патрульный моряк? Неужели из экипажа подводной лодки, что того… бороздит по степям Украины?
Но капитан-лейтенант подскочил петушком и немедленно придрался - уже не помню к чему: мы – воины-забайкальцы, народ изначально простой, могли тогда и фуражки запросто снять и галстук расстегнуть или ещё какую вольность позволить – на улице жара за тридцать, а мы к такому климату не привыкшие! В общем, наше разгильдяйство заприметили враз!
Начальник патруля поднёс руку к фуражке, представился кто он таков есть и строго потребовал документы - видно в голове у него уже приплюсовалось доставка двух отъявленных негодяев в комендатуру. Что было, то было – наш забайкальский декабристский дух прямо изрыгался среди киевского зноя демонстративным вызовом не только какому-то капитану-моряку, а всему ихнему округу, который не мог справиться с аварией без двух читинцев (один Женя Ведерников чего стоил – тому палец и к рту не подноси! Едва мы прибыли в Чернобыль, а председателем Госкомиссии по ликвидации аварии (начальник всем генералам!) оказался его однофамилец, Жена появился в приёмной и сделал секретарше внушение, чтобы та внимательнее сортировала письма, потому как ему не хотелось бы, чтобы его письма вскрывал кто ни попадя).
Но вернёмся к патрулю – смекнули мы сразу, что ни в какую комендатуру нас никто не потащит – какая комендатура, когда предписание Генерального штаба – в Чернобыль?! Но товарищ моряк ещё этого не знает, он вошёл во вкус вскрывать наши недостатки, так сказать углубился в процесс, принялся удостоверения личности внимательно пролистывать, за командировочными потянулся - я ему это предписание из отдельного кармана – бац! Тут, как говорится, немая пауза – у нас на руках охранная грамота посильнее чем у профессора Преображенского! В пекло мы направляемся, почти как «вставайте, товарищи, все по местам»! Ну и последний парад там…
Моряк сник, но чтоб не потерять лицо и флот не опозорить, моральное внушение нам продолжил и даже как стал намекать, что бумага, дескать, бумагой, но он лично в глубоких раздумьях, поскольку мы слишком заносчивые господа оказались и максимальная строгость нам не повредит – для нашего же блага. «С удовольствием, - говорю я, - снесём самые строгие воспитательные меры! Вплоть до ареста»! А сам думаю – и с таким азартом, даже какой-то жаждой внутреннего противостоянии - поборемся морячок с тобой выдержкой да умением шаги вперёд считать! Ты капитан, а я лейтенант! Чья возьмёт?
Моряку-служаке наш декабризм чрезвычайно не по душе, ну хочется ему, чтобы мы, как говаривал Василий Макарович Шукшин, шаркнули ножкой по его уполномоченной душе, смирились со своими недостатками и облегчились публичным покаянием. Вертит он ворох бумаг, хочет очень театрально изобразить переход с сурового выражения лица на барское снисхождение. Но суровости, недовольства хоть в облике его отбавляй (план по доставке нарушителей висит, никуда не деться!), а с высочайшей милостью никак. Не отработана у него такая мина в принципе.
Тут я капитан-лейтенанту помочь решил и поясняю (не без умеренного злорадства, конечно), что в Забайкалье заведено так у всех – с особым рвением по мелочам не суетиться. Издержки, мол, отдалённости, слабокультурия, естественная дикость – такой нехороший отпечаток наложила, опять же поганое правило – дальше Борзи (Китаю триппером грозя, стоит красавица Борзя!) не пошлют, а если пошлют, то получается в Монголию – не так уж плохо, заграница! Как водится, плеснул моряку бальзамчику на рану - пообещал критику на вооружение взять, поработать над собой, за товарищем прапорщиком в плане дисциплины присмотреть.
Дошла до будущего кап-3 ирония, вытаращил он бешено глаза, да к его чести сообразил как лучше сделать – остыл, бумажки возвернул и слащаво-ядовито пожелал нам отдать родине священный долг как полагается. Мы заверили, чтоб он не сомневался насчёт долга, сунули документы по карманам – и в электричку.
Белая Церковь кишела командированными офицерами, партизанами. До кучи собирались все в дивизию (на 5 или 7 площадке) - там народ сортировали, комплектовали в подразделения и на другой день длинной колонной на бортовых Уралах отправили в зону. Прибыли, как мне помнится, в село Оранное, где всех построили, перекликнули, и объявили, что мы вливаемся в личный состав химической бригады. Тут же, вкратце обрисовали что предстоит работать непосредственно на аварийном блоке – разгребать радиоактивный мусор.
Мы с Женей переглянулись, перебросились словами и сошлись в мнении, что с нами немного затеяли не то, что нужно: нас выдернули из далёкого Забайкалья как связистов редкой специальности (техника, на которой мы работали в то время не в каждом округе была) и перспектива получить в руки по лопате, нас, честно говоря, не обрадовала. Инстинкт самосохранения всё-таки сработал, да и логика не подводила: что же нам, как служить, так холодное дремучее Забайкалье, а как ликвидация – так будьте любезны, мчитесь в сказочный киевский округ, поддерживайте местным блатарям штаны?
Я подождал, когда улягутся животрепещущие организационные вопросы и подошёл к начальнику штаба бригады – достал предписание ГШ, разъяснил, что нас прислали на комплекс особой связи, который по логике вещей должен быть при штабе. Подполковник всё понял чрезвычайно быстро и спровадил нас в Терехи – в вышестоящий штаб.
Накатал я с размаху первую часть и задумался – не слишком ли громкое название выбрал себе в рядовые воспоминания и не случится ли со мной преувеличения собственного жизнеописания? Хоть я и подчеркнул, что непосредственного участия в работах на аварийном блоке не принимал, а всё же объективно помыслить - я и товарищи мои не без причастности к этому грандиозному делу – мы исполняли свой долг в 30-километровой зоне, и всё, что от нас требовалось, делали максимально ответственно.
Жаль, что я никогда не занимался дневниками и особо жаль, что не писал заметок, в частности, там (никогда бы не предположил, что возьмусь писать что-то лично от себя – сподвигли меня на сей труд мемуарные примеры на Прозе.ру и ничего более) - многое сейчас уже не помню, и что крайне неприятно – улетучились уж почти все фамилии и имена соратников по делу, поскольку все мы были собраны командировочным методом из самых разных мест.
Вот поэтому я постараюсь акцентироваться на общей картине, тогдашнем настроении простых людей, и всём мало-мальски интересном, что удастся извлечь из давней памяти. Прежде всего, я выкажу всемерное уважение тем, кто делал на четвёртом энергоблоке самую опасную и чёрную работу. Многих, очень многих нет уже в живых, и перед их памятью я в глубоком почитании склоняю голову.
Мы – штабные связисты, несомненно, с точки зрения партизан из химбригад – тех самых, что кидали лопатами уран, были тылом – презренным и ловким. Ничего против не скажу. Если во время Великой отечественной войны процент гибели связистов был самым высоким, то тут, в Чернобыле, мы конечно, с химарями сравниться не могли. Но, в конце-концов, у каждого своё предназначение и вот в такой суровый час на острие беды выдвинулись химические войска.
Для обеспечения работ тех самых героев, что гасили и замуровывали взбушевавшийся реактор, работало очень много людей – одномоментно за 200 000 ликвидаторов самого различного назначения – такие слухи у меня в памяти отложились. И что тут сказать: страна СССР – удивительная. Умные, толковые, отзывчивые, находчивые, самоотверженные люди – много прекрасных эпитетов можно подобрать нашему населению – и всё будет мало, а вот последователей Александра Суворова в нашей истории не очень то и много. Я имею ввиду не военное поприще полководца, а его великий девиз - не числом, а умением. (К слову сказать, соотношение погибших в Великой отечественной войне – советских и немцев, как-то трезвую голову больше на «числом» наводит…)
Очень активное участие в ликвидационных работах, а может, и самое решающее, приняли Вооружённые силы. А здесь крепкая традиция - если подключен высший генералитет, то за грандиозным размахом дело не встанет! Наши полководцы мелочиться не умеют! И точно – в зоне ликвидации, описанной радиусом километров, примерно, пятьдесят (сама зона – тридцать, плюс лагеря безопасного удаления), находилось минимум три военных группировки: Центральная группа МО СССР, ликвидационная группа Киевского ВО, ликвидационная группа Белорусского ВО.
На сегодняшний мой взгляд, не скрою, обывательский, народу согнали больше чем требуется. Именно по старой привычке решать всё масштабно - чтобы с запасом, наверняка! Что ещё характерно для военных высокого полёта? Любой мало-мальский полководец плодит себе свиту: максимально возможную и сугубо собственную - из непосредственных подчинённых – тогда страх, почитание и услужение своему повелителю будь здоров!
Оно и понятно - истинно «царское» дело не в тонкости вникать, а грозно на всю округу рявкать, дремлющих «карасей» от спячки тормошить: доклады от них принимать, донесения во все концы рассылать. У военных это называется – владеть обстановкой. Высокий начальник должен едва пальцем пошевелить, а ему как из ларца – «Кого изволите? Начхима? Начсвязи? Начразведки? Начавиации? Али ещё кого?» - «А подать всех! И каждый пусть с картами, бамагами и предложениями»! Только так. Иначе это не высокий начальник, ежели ему подчинённые чудес сотворить не могут!
Вот такого контингента, в готовности «принеси-подай», в зоне хватало. Все начальники хотели быть в курсе событий, так сказать «владеть обстановкой» и потому тащились в зону собственные штабы, внедрялись собственные представители. Помнится мне, что каким-то боком к руководящим организмам добавилась ещё и Кишинёвская Ставка верховного командования.
Я, конечно же, не беру под свой критический прицел тех генералов и офицеров, кто работал исключительно по существу ликвидации ядерного очага – работал самоотверженно и целенаправленно. В своих коротких воспоминаниях академик Валерий Легасов писал, сколь трудна была работа по оценке ситуации – авария такого рода оказалась мировым прецедентом, и как тяжело отыскивались верные пути глушения реактора.
Просто, как у нас водится, при главной теме сразу же нашлись имитаторы полезной деятельности, которым захотелось – что греха таить, медалей и орденов, внеочередных званий, досрочных представлений на вышестоящие должности. Всё в тот период было реальным – на всех ликвидаторов, ходивших со смертью в обнимку, смотрели как на героев. И представление на человека из зоны удовлетворялось московскими инстанциями почти безоговорочно. А уж кто какой вклад внёс реально, это уже было делом не первостепенным…
Помимо прочего, что приносило заботы и беды обычным воякам, в головах военачальников, особенно политработников, прямо зудел бодрый залихватский лозунг - «На учении - как в бою»! Боевая обстановка стратегам разного калибра мерещилась как благостный сон, а чарующая истинный военный слух фраза - «в условиях, максимально приближенных к боевым» действовала одурманивающим наркотиком.
Лично знаю случай, когда чьим-то дурным повелением к зоне, «на маневры» пригнали артиллерийскую часть из белорусского военного округа. У моего штатного (забайкальского) начальника – майора Али Абайдулина в этой воинской части офицером служил родной брат - Камиль. Отыграв «в настоящую войнушку», очень скоро Камиль заболел лучевой болезнью и прожил-промучился после этих «доблестных» притирок к боевым условиям пять лет.
Также на «верную смерть» посылалась и лишняя техника, в том числе и необыкновенно дорогостоящая. Как раз такая, что имел честь эксплуатировать и я. Упомяну об этом подробнее, поскольку за истечением двух десятков лет в этом великой тайны уже нет. Так вот, по паспорту в моей станции связи числилось около 2,5 кг золота, 7 кг серебра, полкило платины. Всё это стоимостью под миллион полновесных советских рублей.
Таких комплексов связи в зоне оказалось несколько, и нас с Женей Ведерниковым даже перебрасывали с одного на другой. Скажу, что более-менее можно было оправдать нахождение лишь одного комплекса, что был на связи с Генеральным штабом СССР. Остальные болтались в зоне просто как дорогие декорации. Декорации «владения обстановкой» и «эффективной деятельности в условиях, максимально приближенных к боевым». Это моё наблюдение касается только той техники, что мне довелось использовать лично. Но думаю, что примерно такой же перебор присутствовал и в других родах войск.
В итоге ликвидация столь страшного чернобыльского коллапса обошлась Советскому Союзу в 18 млр. долларов и судя по воспоминаниям компетентных людей (в т.ч. и Горбачева), убытки эти фатально подкосили нашу и без того стагнирующую экономику. Вот только у меня такая аргументация вызывает чувство, будто это очень подходящее оправдание развалу Советского Союза.
--------
Через три недели, нас с Женей Ведерниковым из Терехов направили в г. Чернобыль. Там в здании районного комитета КПСС обосновался штаб, а рядышком, в двадцати шагах, под маскировочными сетями притаились нужные нам машины. Здесь уже шла настоящая работа: в Генштаб передавались ежесуточные сводки, карты и пр. И экипажа тоже было – два. Предполагалось, что один расчёт сутки работает на комплексе, а другой находится за пределами зоны – в специальном лагере отдыха. Но я часто отъезд игнорировал – из любопытства и за компанию болтался в Чернобыле.
Мне понравился сложившийся там образ жизни: для ликвидаторов был налажен недюжинный сервис. Простому человеку, не избалованному вниманием, он казался просто первоклассным. Столовая – шик: качество пищи особое, какое далеко не в каждой советской столовой встретишь, меню не затасканное, к тому же – бесплатно: талончик на раздаче сунул и набирай. В штабном буфете (куда у нас были особые пропуска!) торговали пепси-колой и фантой. Сейчас смешно, но мы тогда покупали её ящиками – сбрасывались по кругу на 2-3 ящика, ставили их у себя под маскировочными сетями, пили как в американском кино - умостив комфортно задницы и держа ноги где-то вровень с поясом, и благодушествовали. Пустую тару тащили обратно в буфет - она частично компенсировала новую покупку. Вот такой регулярный круговорот пепси-колы совершался в радиоактивной природе.
Особый кайф – баня! Не просто как у военных баня – с сосками холодной и полугорячей воды, а настоящая, с парилкой! Как любитель похлестать себя веничком, заглядывал я туда частенько. От радиоактивной пыли своевременно освобождался, ну, ещё добавляло приятности бесплатное обслуживание. На выходе всегда новое нательное бельё, новые полотенца. Как будто Незнайка в Солнечном городе – ходи и деньги тебе не нужны! В автолавку, однако, что приезжала с дефицитными товарами (особенно в ходу были чёрные тельняшки всех сортов – с рукавами и без), требовалась звонкая монета. Помимо мелочи я урвал там кроссовки. По тем временам очень модные, стильные – из синей болони с белой прострочкой, подошва толковая. Приберёг их до дома – из коробки не вынимал во избежание загрязнения, и поскольку на основной службе моя часть была в лесу, и я был любитель по настроению бегать по лесным тропинкам, то кроссовки держал там. К сожалению, после первой же дембельской волны они исчезли.
Всегда был открыт кинотеатр – помню, приезжала съёмочная группа фильма «Мужики», где Александр Михайлов снимался. По вечерам кино, постоянно какие-то лекции. Врезалось в память, однажды некий товарисч убеждал целый кинозал, что сто рентген в сутки – смешной пустяк и что японцы это доказали: понаполучали под тысячу рентген, все живы-здоровы и потомством обзавелись.
Культурная программа была на высоте. В разгар ликвидации приехал Валерий Леонтьев. Концерт давался в ДК Чернобыля и ясное дело, мог вместить только избранных, а не желающих. Для этого в типографии напечатали пригласительные билеты, которые распространялись преимущественно в верхах. Многозвёздные кавалеры одаривали девушек билетами и те счастливые бегали, хвастались. Нам молодым и зелёным парням тоже зверски хотелось на концерт, и мы выход нашли. Этому помогло наше профессиональное оборудование.
В то время слово «принтер» и «ксерокс» страна не знала, но техника схожего назначения уже существовала. Называлась она аппаратурой факсимильной связи и более того работала в трёх цветах – красный, синий, чёрный. Поскольку билеты были синего цвета, то нам пришла в голову идея скопировать пригласительные. Возились мы с этой затеей мы почти день: надо было отыскать плотную глянцевую бумагу – простая канцелярская не шла (нашли всего 4 штуки!), отснять оригинал и потом приладиться с печатью копий. С печатью вылезли проблемы – больших листов глянцевой бумаги не было, а стандартного размера не хватало для укладки в крепления. Тогда мы прорезали в полосе ватмана окно, туда внутрь спрятали заготовку, а ватман успешно затянули.
Не пошло! Оказалось, что зазор между печатающими иголками и бумажным «слоёным пирогом» исчез, и голова принтера рвёт это окно – цепляет за края. Ну, очень нам хотелось на концерт! Полезли в заводские регулировки, чуть двинули дальше голову – перестало печатать – иголки не доставали бумагу. Вернули ближе – снова рвёт. Ха! Додумались сделать окно не прямоугольное, а наподобие ромба: тогда голова стала подминать разрезанный край ватмана по наклонной, плавно и дело пошло. Изготовили мы четыре фальшивки и очень переживали, что есть отличие от типографского билета – у того шрифт блестел глазурью, а у нас вышел матовый. Но хвала нашим трудам, контролёров миновали мы беспрепятственно!
Что сказать по поводу концерта? Валерий Леонтьев отработал исключительно честно и с полной выкладкой! До крупного пота! Общался со зрителями, пел, отвечал на вопросы. Самым здоровским моментом было, когда он в роли паровозика (под песню «Почему светофор зелёный») вылез в открытое окно. За ним выскочило ещё артиста четыре-пять. Играл проигрыш и почти пустая сцена. Через три минуты вся эта ватага влазит в окно совсем с другой стороны – обежали дом культуры. В общем, зрители хлопали, пока ладони не отбили.
Через пару недель прошёл слух о концерте Аллы Пугачёвой. И концерт состоялся. Правда, Пугачева в зону не въезжала – наоборот, зрители ломанулись за пределы, в Зелёный Мыс, зато места под открытым небом хватило всем. (Это я к тому, что Алла Борисовна как-то не упустит случая подчеркнуть, что нахватала там со здоровьем проблем. Странное сравнение напрашивается: за полдня вне зоны у неё проблемы организовались, а что тогда говорить про тех, кто работал неделями в зоне?) По молодости было крайне любопытно взглянуть и на Пугачёву. Желающих, правда, среди нашего экипажа уменьшилось – поехали Игорь и я.
Пока шла подготовка сцены к выступлению, меня посетило одно странное открытие – с микрофоном в руках, по сцене прихрамывал бородатый мужчина – звукорежиссёр. Он давал то счёт, то указания кому-то, и я минут через пять понял, что это никто иной, как Александр Кальянов. Его альбом «Свежий запах лип» как раз вышел на магнитофонных кассетах и мне понравился. Понравился и запомнился. Хотя само имя Кальянова тогда было не на слуху – времена для бардов стояли очень специфические, а лицо его я тем более не представлял. От присутствия живого Кальянова я как-то возбудился больше, чем от трех Пугачёвых. И тут, из разговора Кальянова с рабочими сцены я понимаю, что они скоро пойдут обедать. У меня тут же созрел план и я его исполнил: пристроился в хвост процессии, которая направилась на один из теплоходов, в ресторан. Да, в десяти минутах ходьбы текла река Припять, и там вдоль причала пришвартовался десяток теплоходов. Имена теплоходов соответствовали моменту – названия республик Советского Союза символизировали нерушимое единение в трудный час.
Пока я ожидал Кальянова, по причалу прошла сама Пугачёва – тоже на обед. Меня, тогда молодого человека, поразили две вещи: вокруг неё вертелось человек десять свиты – и какие-то ловкие субъекты комсомольского руководящего облика, и видом постарше, чем комсомольцы, но у всех было желание идти поближе к ней и заглядывать в её глаза – они прямо стелились перед певицей. Та же смотрела на всё равнодушно. Я стоял на причале в одиночестве, но Алла Борисовна даже из любопытства не бросила в мою сторону взгляд. Тогда я захотел продемонстрировать разницу между собой и её свитой - развернулся ко всем спиной.
Кальянова я ждал недолго и он, на моё счастье, вышел в одиночестве. Я представился барду, что из ликвидаторов, и что мне понравился его альбом «Свежий запах лип». Протянул для автографа тот самый пригласительный билет, что сохранил от концерта Валерия Леонтьева. Минут десять мы шли обратно и разговаривали, как могут разговаривать в такой ситуации незнакомые люди. Я пару слов ляпнул про ликвидацию, Александр Кальянов упомянул про Ленинградский рок-клуб.
Выступление Пугачёвой после такого персонального события, меня, что называется, уже не вставило. Запомнилось её трепетное покровительство молодому Кузьмину - вывела того на сцену, рассказала какой талантливый мальчик, играет на восьми музыкальных инструментах, поёт, сочиняет музыку. Песня «Две звезды» произвела на меня впечатление их совместным шикарным вокалом. Ну и трио «Экспресиия» Алла Борисовна тоже тепло представила, и те отжигали в бойких ритмах очень недурственно. Потом уже, спустя годы, понял, что видел на этой сцене Бориса Моисеева. К слову скажу, что к его творчеству и образу жизни равнодушен. Но танцевал там он очень даже неплохо, хотя, ясное дело, всё моё внимание , да пожалуй и мужской части зала, было обращено на двух стройных, гибких и грациозных девушек «Экспрессии».
Предыдущая часть:
Продолжение: