Из воспоминаний Александра Семеновича Гангеблова
По воскресеньям в Пажеском корпусе существовали затеи "своего" рода (высших властей, кроме государя Александра Павловича у Пажеского корпуса, никого не было, а Александр Павлович в Пажеском корпусе никогда не бывал). В церковь Мальтийского ордена (находящуюся в Пажеском корпусе) съезжалась к обедне вся католическая знать: посланники, Марья Антоновна, княгиня Четвертинская и проч. При разъезде из церкви, общество это всей толпой выходило на крыльцо, обращенное прямо против главного фасада Корпуса.
Чем бы же тут могли потешаться шалуны? А вот чем: вооружаясь зеркальцами, они, из своих солнцем освещённых окон, наводили "зайчики" в глаза дамам. При этом больше всего доставалось Марье Антоновне (Нарышкина). Но самую капитальную проказу сделали пажи в последний год моей школьной жизни.
В этой католической церкви Пажеского Корпуса, среди темной апрельской ночи, в окне над входной дверью церкви показалось яркое освещение. Часовой, первый усмотревший свет, дал знать полицеймейстеру, тот привел свою команду; призвали и церковного старосту, до смерти перепуганного.
Отворили дверь: двенадцать громадных свеч, по ту и другую сторону престола, горели полным пламенем. В церкви не было ни души; бросились к двум боковым дверям, - обе они оказались запертыми, как и всегда было, наглухо. Поднялась тревога. В тот же день донесли об этом происшествии Государю (Александр Павлович). Разумеется, подозрение тотчас пало на пажей.
Государь очень был рассержен и строжайше приказал открыть виновных. Но как ни деятельно производилось следствие, оно было безуспешно. Говорили, что Государю было доложено, что церковный староста будто бы сам свечи зажег в припадке лунатизма. Тем дело и кончилось.
Уже гораздо позже свершившегося "чуда", о нем между пажами глухо ходило следующее предание.
Четверо смельчаков (имена их легенда умалчивает) задумали эту шалость и исполнили ее энергично и осмотрительно. Для узнавания топографии места, они, как только дежурный наставник уходил к себе на квартиру, вооружались потайными фонарями, перелезали через окно, становились на карниз и по этой узкой стезе, на высоте не менее трех сажен, иногда и в дождь, достигали крыши одноярусного флигеля; отсюда взбирались на крышу самой церкви, влезали через слуховое окно на её чердак и пускались на поиск предугадываемой ими лестницы, которая должна вести к одной из боковых дверей церкви.
Кроме лабиринта в устройстве этой крыши, они наткнулись и на прямое препятствие, - на стену с дверью, запертою извне, и с небольшим круглым, недалеко от нее застекленным окном. Раму со стеклом они осторожно вынули; один из них пролез через окно и отодвинул засов, которым дверь была заперта.
Это развязало руки нашим пионерам. Вскоре они открыли каменную лестницу, спускающуюся к искомой двери. Она была заперта на ключ. Последние две экспедиции были подбиранием разных ключей. Наконец подобрали ключ и зажгли свечи. Кончив свое дело, смельчаки заперли за собою боковую дверь церкви.
Стену на чердаке церкви, возвращаясь, они прошли через дверь, оставив за собой одного из них; тот запер дверь извне засовом, пролез через окно, а в окно вставил стекольную раму; словом, привел все в прежний порядок. Возвращались они с этой последней экспедиции по мокрым от дождя крышам и карнизу.
Когда к Паскевичу (Иван Фёдорович) прискакал фельдъегерь с фельдмаршальским жезлом, граф Эриванский, сидевший в ту минуту во власти брадобрея, вскочил из-под бритвы и вскричал: "Теперь только я понимаю, что самые лестные награды - это чин прапорщика и чин фельдмаршала!".
Странно, что Паскевич, который при императоре Павле был камер-пажом, забыл про свое производство в эту последнюю должность, а вспомнил про свой первый офицерский чин. И в самом деле, для юноши, только что вступающего в свет, что может быть лестнее, как не тот первый шаг на поприще жизни, который, перенося в мир дотоле недоступный, разом приближает к особам царской фамилии?
А с тем вместе, сколько льгот предоставляется при производстве из пажей! Дают шпагу, дают шпоры, дают золотые шевроны на фалды мундира, дают право показываться везде в городе без провожатого, как самостоятельной личности!
Из камер-пажей "половины" Марии Фёдоровны двое каждое утро отправлялись во дворец, где нередко служба их и не требовалась или требовалась лишь на несколько часов: остальное время эти камер-пажи свободны были посещать своих родных и знакомых в городе. К 11 часам вечера они съезжались во дворец, но это для того только, чтобы сесть в придворную карету и возвратиться в корпус.
Служба камер-пажа заключалась в том, чтоб при "выходах", при парадных обедах, фамильных или с гостями, на балах и прочих собраниях, неотступно находиться при той особе царской фамилии, к которой он был назначен; причем камер-паж заранее снабжался из "камер-юнгферской" некоторыми вещами - шалью, фишю и т. п.
У Марии Фёдоровны за всеми вообще "столами" служили камер-пажи за дамами и мущинами царской фамилии. На "фамильных" обедах (которых бывало, помнится, по два на неделю) один камер-паж на половине Государя, другой на половине Императрицы (Елизавета Алексеевна). На этих последних обедах, кроме особ царской фамилии, присутствовали: ее гофмаршал барон Альбедиль (Петр Романович) и бывшая воспитательница Государя княгиня Ливен (Шарлотта Карловна).
В последний год, к обедам этого разряда стала являться Екатерина Ивановна Нелидова, небольшого роста, худенькая, но еще подвижная старушка. Разговор за фамильными обедами велся всегда оживленно, но вообще о предметах неважных: о городских новостях, о повышениях по службе известных лиц ит. п.; о политике и несчастных случаях в городе не было слова, равно как и о театре, так как в то время только Михаил Павлович бывал часто в спектаклях.
Между Государем и великими князьями (здесь Николай и Михаил Павловичи) не обходилось без разговоров о парадах, разводах и т. п. Однажды, незадолго до фамильного стола у императрицы, Государь приехал, помнится, из Царского Села, где он присутствовал на разводном ученье полка императора Австрийского.
Государь был восхищен этим учением и, почти не умолкая, передавал великим князьям все его подробности с таким увлечением, что обе императрицы только улыбались, молча переглядываясь. Великие князья слушали с благоговением.
Из двух великих князей Государь особенно благоволил к старшему (Николай Павлович). Однажды мне нужно было ждать в одной из зал. Входит Государь и направляется к противоположной двери; еще он не дошел до нее, как в нее вошли великие князья. Государь взял под руку Николая Павловича и довольно долго водил его по зале, не переставая с ним говорить. Затем он вышел из залы, едва взглянув на Михаила Павловича, который во все время этого разговора оставался у двери, вытянувшись.
Камер-пажи держали себя в стороне от "красных", т. е. от чинов низшего слоя дворцовой иерархии (которым присвоен был красный мундир), хотя эти "красные" все были люди чиновные. Они смотрели на нас косо; мы, разумеется, "в ус не дули".
Это вот отчего: было в обычае, что приглашенные к обеду лица, как только удалялась царская фамилия, брали со стола фрукты, дабы привезти своим семейным гостинцу с царского стола. Вот и мы присвоили себе такое же право, а на каком основании? Да так, "по вольности дворянства"!
Были случаи, что "красные" жаловались на такой произвол с нашей стороны; но жалобы эти кончались ничем. Однажды камер фурьер принес жалобу обер-гофмаршалу Л. А. Нарышкину (?), жалобу, как надо думать, до того настоятельную, что едва мы сели за наш обед, к нам явился Лев Александрович с самим челобитчиком.
По указанию сим последним своего обидчика, Лев Александрович самым вежливым тоном заметил ему, что обиженный им, г. Бабкин - полковничьего чина и что он (обер-гофмаршал) желал бы, чтоб это "недоразумение" кончилось к обоюдному удовлетворению. С тем вместе он ушел, а за ним ушел и Бабкин; других последствий не было.
Во время этой сцены "благоприобретенный" трофей - великолепный ананас, окруженный персиками, красовался посреди нашего стола. Здесь кстати заметить, в похвалу камер-пажам, что подобные благоприобретения мы позволяли себе только в Петербурге; летом же, когда двор проживал в Павловске, где у нас не было ни родных, ни знакомых, за нами этого не водилось: доказательство, что упомянутые экспедиции мотивировались в нас не грубым аппетитом, а желанием "угодить" гостинцем с царского стола.
В Аничковский дворец камер-паж требовался только по воскресеньям, для провожания великой княгини (Александра Федоровна) к обедне. Для этого он получал от камер-юнгфер то же фишю, шаль и т. п.; а также флакон с каким-то спиртом. Выходили они, великий князь и великая княгиня, к обедне запросто: он в сюртуке без эполетов, она в утреннем наряде.
Николай Павлович становился у самого клироса и пел своим высоким баритоном; Александра Федоровна большую часть обедни не вставала с кресла (она не могла переносить запах ладана, и потому в Аничковской церкви никогда им не кадили).
Летом, когда императрица и великая княгиня проживали в Павловске, туда отправлялись, на всю неделю, по 3 камер-пажей: два к императрице и один к великой княгине. Мария Фёдоровна выходила на прогулку в восемь часов утра, сопровождаемая нередко одним только камер-пажом.
Жизнь для нас в Павловске была самая приятная. Свобода полная: мы над собой не слышали никакого начальства; все окружавшее нас отличалось изяществом, особенно Павловский парк, воспетый поэтом, которому я покланялся, пред которым благоговел.
С Жуковским мне случалось сходиться в одной небольшой зале, где должна была проходить великая княгиня; он и я сидели молча, по разным углам; но одно уже то, что я видел себя с ним наедине - было для меня упоительно. Жуковский (Василий Андреевич) был крайне необщителен с теми из молодых людей, которые его чем либо не интересовали исключительно: за это-то молодые гусарские офицеры его недолюбливали.
К тому же Жуковский вообще держал себя молчаливо: мне ни разу не доводилось слышать, как он говорит по-русски; с великой же княгиней он говорил всегда на немецком языке, которого я не знал и двух слов. За обедами тоже я не мог его слышать, так как он занимал место на конце стола, вместе с адъютантами великих князей.
Вечера Мария Фёдоровна обыкновенно проводила со "своими" в прогулках по парку, в линейках, причем чай сервировался в одном из павильонов парка, чаще всего в Розовом павильоне. Когда же прогулка препятствовала погода, то собирались в большой зале нижнего этажа, обращенной окнами в парк.
Большей частью сама августейшая хозяйка вышивала в пяльцах, слушая своего чтеца; прочие тоже слушали или показывали вид, что слушают, хотя и были вольны заниматься, кто, чем хотел. При тихой погоде, пять больших выходящих на террасу окон-дверей оставлялись открытыми, и к ним, "смотреть на собрание", любопытные допускались почти без разбору (обыватели Павловска или приезжие из других мест), с одним лишь условием, чтобы разговаривали не иначе как шепотом.
Иногда, таким образом, собирались целые толпы и так близко к окнам, что одни лишь пороги этих окон-дверей отделяли любопытных от залы. Теперь не все этому поверят.
При начале собрания, как только все усаживались на свои места, Мария Фёдоровна вполголоса говорила камер-пажам: "essayez-vous"; это значило, что мы свободны до ужина, и мы уходили.
Тут, ежели приходила фантазия попроказничать, мы вмешивались в кучки любопытствующих, подслушивали иногда забавные замечания барынь на то, что у них перед глазами, и сшивали им юбки; однажды до того мы расшалились, что одного из гусарских офицеров (Чорбу) втолкнули в самую залу, и тот выбрался оттуда через другое окно, перебежав к нему на цыпочках. Этого бывшие в зале, да и сама августейшая хозяйка, не могли не заметить; но в подобных случаях Мария Фёдоровна была милостиво-снисходительна.
Она прощала и более резкие признаки неуважения к себе. Раз молодые гусары, а с ними, разумеется, и камер-пажи, после лишнего бокала, поздно ночью отправились гулять в парк; они зашли в цветник, что перед дворцом, и его попортили, измяли. Императрица, вышедшая на обычную утреннюю прогулку, увидела этот беспорядок и была огорчена; встретив тут же своего гофмаршала Альбедиля и узнав, что он строго взялся за открытие виновников такой дерзости, она запретила ему всякое расследование и приказала дело это считать забытым.
В один тихий, ясный вечер, когда встали из-за ужина (а любопытных у дверей уже не было), Мария Фёдоровна вышла на террасу и, полюбовавшись несколько минуть луною, велела бывшему при ней камер-пажу А. Ростовцеву вызвать к ней из залы Жуковского.
- Не знаете, зачем? - спросил Жуковский, поднимаясь с места.
- Не знаю наверно, - отвечал тот; - а знаю, что "что-то о луне!".
- Ох, уж мне эта луна! - заметил поэт.
Плодом этой довольно долгой созерцательной беседы поэта с царицей был "подробный отчет о луне с его эпилогом", одно из очаровательнейших созданий Жуковского.
К царскому столу, за который ежедневно садилось "своих" персон 25-30, приглашались из Петербурга по нескольку "гостей", из всех них Кочубей (Виктор Павлович) выдавался величавостью осанки и необыкновенным достоинством, с которым он себя держал. При мне он в Павловске обедал один только раз, и только он один, в разговоре с императрицей, называл её "madame", тогда как все прочие относились к ней не иначе как с титулом "Votre Majesté". Но интереснее всего было, когда бывал гостем Карамзин (Николай Михайлович).
Во весь обед беседа велась почти исключительно между ним и императрицей. Общий говор тогда стихал, все слушали. Предмет беседы не выходил из области нравственной философии и религии. Государыня говорила прекрасно и совершенно свободно; мысли лились из ее уст как бы сами собою (год спустя, когда на походе гвардии мы обедали в Гатчине у императрицы, Мария Федоровна в продолжение всего стола с нашим полковым командиром по-русски и говорила отменно правильно и свободно, но несколько с немецким акцентом).
Карамзин выражался красно, но с некоторой натяжкой, с некоторым педантством. Нечего и говорить, что речь велась по-французски. Фельдмаршала Сакена (Фабиан Вильгельмович) мне удалось видеть за обедом у Марии Фёдоровны один только раз; он сидел против нее и государя Александра Павловича, говорил много, очень много, и своей, едва уловимой комической мимикой и сильным немецким акцентом был до того забавен, что Государь, сколько ни сдерживал себя, не вытерпел, наконец, и прыснул громким смехом.
Когда в Павловске мы были свободны от службы во дворце, то разнообразили наше времяпровождение в обществе гусарских офицеров, особенно трех из них: Шевича, Пашкова и моего родственника Чорбы, живших вместе. В иные дни, они трое и еще их же товарищ граф Бобринский приглашались на вечера к императрице, где танцевали.
По окончании экзаменов в камер-пажеском классе, у меня оказалось немного более 1000 балов, следовательно, я имел право на выпуск в офицеры гвардии. Ниже меня, последнее место в классе занял Посников (Федор Николаевич); он до этой цифры несколько балов не добрал и должен был еще остаться в корпусе.
Замечательно, что этот Посников прошел все пажеские классы с большим отличием и в нескольких из них получал призы; но, попав в камер-пажи, вдруг заленился и просидел там 3, если не 4 года: никак не мог натянуть себе ту цифру баллов, которая давала право на производство в офицеры, как ни хлопотал о том его отец, шталмейстер двора великого князя Михаила Павловича.
Камер-пажу предоставлялось право свободного выбора полка, в котором он желает служить; но обоим великим князьям это не нравилось, и как только становилось известно, что от выпускных уже требуют, чтоб для представления Государю они заявили свои желания на этот счет, великие князья, полу-шутя, полу-строго предупреждали нас, чтоб никто из нас и не думал выходить в их полки.
Не все, однако ж, камер-пажи преклонялись перед такими угрозами; иные твердо стояли на своем праве. Недоразумения эти не совсем были еще улажены, как в какой-то парадный день пришлось служить у обеда мне и еще трем камер-пажам, в том числе и графу Ламсдорфу.
Только что встали из-за стола, как Николай Павлович, повернувшись к нам, повторил свою угрозу: "Смотрите ж, - объявил он, - ко мне - никто, и всем другим скажите от меня тоже. Да, - сказал он, - посмотрев на меня, ведь ты служил при жене? В таком случай приглашаю к себе, в Измайловский".
Возле меня стоял Николай Ламсдорф, сын бывшего его воспитателя (Матвей Иванович Ламздорф). "И тебя, Ламсдорф тоже; больше никого, всем объявите". После этого мне нельзя уже было выйти иначе как в Измайловский полк.
Чем же камер-пажи не угодили великим князьям? Замечаний, а тем боле выговоров, они нам никогда не делали и обращались с нами всегда ласково. Один только раз Михаил Павлович отозвался о нас неодобрительно, да и то ничем не пояснил своего неодобрения.
В то время в Павловске находился молодой прусский принц (будущий Вильгельм I). В комнату, где мы ожидали Государыню, вошли принц и Михаил Павлович; последний, указывая на нас, сказал принцу: "Je vous recommande ces messieurs comme des gens gâtés, fort gâtés. Figurez vous: ils mangent ce que nous mangeons! (Я рекомендую вам этих джентльменов как избалованных, сильно испорченных людей. Подумайте сами: они едят то, что едим мы)".
Так вот в чем состояла вся вина камер-пажей.