...со смехом говорим мы сейчас. :)
Лето достигло пика, меня потянуло на воспоминания о пионерских лагерях. Друзья, как вы смотрите на то, если я буду писать не только про плохих людей и несчастливые отношения?
Многие советские дети ездили в пионерлагеря. Я после первого класса проводила в лагере стабильно по смене — около 21 дня. «Эх, помотало нас по лагерям», - со смехом говорим мы сейчас.
Для меня и моей подруги Лили поездка в лагерь была важным событием, к которому мы готовились чуть ли не весь учебный год. Составлялись списки нарядов, которые предстояло сшить самим. Строились версии, кто приедет на следующий год (Саша из Шахуньи или Люба с Мещерки), и какой будет наша встреча. Будет ли актуальна прошлогодняя неприязнь? Продолжит ли Саша встречаться с Любой? Раскидывались карты. Конечно же, как и все подростки, мы с подругой мечтали о романах. Мы — мечтали, а некоторые вовсю их крутили.
- Какое счастье, что в этой смене никто в меня не влюбился! - шумно вздыхала 13-летняя ярко-рыжая «бестия» Яна. - Прям надоела эта любовь…
Постоянства в лагерных романах было мало. Наверно, единицы продолжали встречаться в городе или переписываться. В лучшем случае негласный кодекс верности был таков: одна смена — одна любовь. И если Наташа и Володя, которые «гуляли» во вторую смену, оказывались вместе и в третьей, то им же хуже. Наташа полагала, что ее личная жизнь устроена хотя бы на август, а Володя считал иначе... Конечно, бывало и наоборот.
На моей памяти лишь одна пара — Саша и Наташа — хранили друг другу верность и даже встречались в городе. Они были дальними родственниками и считали, что любят друг друга.
Накануне отъезда наш вожатый Сергей разрешал «ночь прощаний», и «любимые мальчики» могли легально находиться в девичьей палате. Правда, это позволялось лишь «благонадежным» мальчикам.
- Я знаю, что Наташа и Саша не допустят ничего лишнего, - говорил Сергей и разрешал им провести ночь на соседних постелях и в одежде.
Но таких было две-три пары. Все остальные — в том числе, и мы с Лилей — коротали «ночь прощаний» в одиночку, прислушиваясь к очень тихим чмоканьям поблизости.
Кто-то из девочек — обычно модных-популярных, «блатных девок», как их тогда называли - втайне курил, для чего уходил в укромные уголки поближе к заборам. Вообще, около этих заборов некоторые любили бродить с неясными надеждами. Слово «деревенские» произносилось шепотом, с интригующей игрой глаз.
Интересным типусом был и этот вожатый Сергей. На вечерней перекличке мог гаркнуть:
- Тааак, а где еще два рыла?
Это было не обидно, а наоборот, весело.
А еще у Сергея было необычное хобби. Только не падайте, он любил наносить себе макияж. И такой, знаете ли, профессиональный, по всей проформе. Ничего «такого» мы о нем не думали. Может, потому, что тогда ничего «такого» и не знали. Немногие даже взрослые понимали, о чем поет Юрий Лоза в песне «Мой приятель — голубой». Ну и про голубого щенка мы слушали без всяких задних мыслей. И распевали на уроках музыки:
Голубой, голубой,
Не хотим играть с тобой!
...Как-то две рано созревшие девочки из любительниц покурить у забора прибежали в отряд с перепуганными лицами. Мы с подругой не очень врубились, что произошло, но ор вожатого запомнили:
- Почему с Ивановой такого не случается?! А с Борщовой?! - орал он, тыча пальцем в «скромняжек» - в противовес провинившимся «девочкам легкого поведения». - Потому что они не бегают в курилку! Не малюют морды! Потому что они читают книги! Участвуют в жизни отряда!
Пару слов о «малевании морд». Некоторые самозабвенно красили ресницы, посвящая процессу и по полчаса. Мы с подругой, открыв рот, смотрели, как Оля Ш. плюет в коробочку с тушью «Ленинград» и методично наносит на ресницы слой за слоем, тут же разделяя ресницы иглой, дабы не слипались. Такие ресницы были одновременно и шикарны, и смешны. Мы с подругой прозвали их «тараканьими». Сам глаз напоминал тело таракана, а ресницы — его лапки.
...В лагерь мы отбывали с чемоданами, в которых лежали такие важные вещи, как пластиковые тапочки-«мыльницы», тушь «Ленинград», ситцевая юбка-татьянка, пара белых маек, коробочка талька, которую использовали вместо пудры, и какая-нибудь нехитрая косметика, добытая у старших родственниц. Разбитые голубые тени, полувыдавленный тюбик тонального крема «Балет» оттенка «персик»...
Везли с собой и «продуктовую корзинку». Конфеты, яблоки. Баба Надя пекла мне в дорогу творожное печенье — полоски, посыпанные сахаром. Все это уничтожалось в первые два-три дня. Было очень вкусно есть обычное советское квадратное печенье из пачки вприкуску с кисло-сладким яблоком Симиренко.
Оскудевшие запасы восполнялись в родительский день. Сразу же после завтрака мы бежали к лагерным воротам и изнывали в ожидании «своих». Затем родители забирали детей на пикник, после чего возвращали в лагерь с запасами вкусностей, наказывая поделиться с девочками. Делились не все. Многие «курковали» провизию, чтобы полакомиться в одиночку или с подругами. В моей семье это осуждалось.
...Мне было девять лет, когда я увидела, как одна из девочек пьет нечто ярко-оранжевое из стеклянной бутылочки.
- Что это?
- «Фанта».
- Вкусно?
Девочка закатила глаза, изображая неземное блаженство. Не помню, то ли я попросила попробовать, то ли она сама предложила. Помню лишь слова:
- Только один глоточек!
Я глотнула и ощутила невероятный вкус. Такой пронзительный, кисло-сладкий. Сейчас я изредка пробую «Фанту». Но нет, не та стала «Фанта». А скорее всего, «Фанта» все та же, а вот я давно не та. «Фантой» меня уже не удивишь.