Лузий получил вожделенную свободу. Ну а каждый, кто по статусу являлся в империи свободным, обязан был иметь родовое имя. Так было принято тогда в Риме. Лузий долго раздумывал, какое же ему взять имя? Ни отца, ни матери он не помнил, а свобода ему дарована была принцепсом Домицианом Флавием. И логично было бы взять его имя, однако родовое имя Флавиев Лузий всё-таки отверг. И, в конце концов, он остановил свой выбор на убитом им купце Теренции – и взято им было имя Квиет.
Свобода - это, конечно же, здорово! Это превосходно во всех смыслах! О ней мечтает каждый, кто попал в рабство. Но со свободой Лузий получил ещё и десять тысяч сестерциев. А это на самом деле была не малая сумма. Для примера скажу, что тогда годовое жалованье легионера составляло тысячу сестерциев! Но эти деньги у Лузия быстро закончились. А всё потому, что из головы Лузия всё не выходили воспоминания о том удивительном спасении маленьких нумидийцев, о брате и сестре, которых звали Дарой и Масиниссой, и которых каким-то чудом так и не растерзали на арене цирка разъярённые и голодные львы.
И вот Лузий пошёл в цирк, где и попытался узнать о дальнейшей судьбе маленьких христиан.
И произошло ещё одно чудо!
Там выяснилось, что сириец Сульпиций Кар их прибрал к рукам и превратил в своих рабов. Они теперь наравне со взрослыми рабами кормили животных и убирали после каждого представления цирковую арену.
Долго торговался Квиет со скупердяем сирийцем, пока они не сошлись в цене. Ланиста Сульпиций Кар заломил за этих ребятишек внушительную цену. За каждого из них Квиету пришлось выложить по пятнадцать тысяч сестерциев (это был форменный грабёж, так как это равнялось стоимости трёх здоровых и мастеровитых рабов)! Однако Лузий не задумываясь выложил за ребят эти не малые деньги. Ему помогли их собрать друзья Лузия: Кварт и Шадар. И они не пожалели своих сестерциев за освобождение маленьких христиан. Но в итоге все они остались на бобах, так как лишились средств к существованию, и им теперь не на что было купить что-нибудь поесть и хоть где-нибудь снять угол.
И тут им подвернулась работа…
Лузию, Кварту и Шадару помогли такие же, как и они бывшие гладиаторы.
***
Они, их новые товарищи, и тоже, как и Лузий и его друзья, завоевавшие себе свободу на арене цирка, только чуть пораньше, свели их с хозяином одного из лупанаров (я уже упоминал, что так в Римской империи назывались публичные дома). Хозяину этого довольно-таки злачного заведения, располагавшемуся уже не в самом Риме, а в его пригороде, в Остии, и которое посещали в основном моряки и портовые грузчики, то есть народ грубый и склонный к необузданным проявлениям характера на каждом шагу, дополнительно понадобились охранники. Хозяин этого лупанара, лысый и вечно мокрогубый грек Афиноген, по достоинству оценил физические качества трёх негров, бывших гладиаторов, и без раздумий взял их к себе на работу.
Особенно его поразило то, как эти парни на его глазах гнули кочерги. Лузий, Кварт и Шадар показали греку целое представление с ними. И вскоре именно там, в лупанаре «Озарённого радостью Эроса Неистощимого и Эроса Шутливого» и познакомился Лузий с одной ещё совсем юной девчушкой…
***
Подобно другим пятидесяти девочкам из этого лупанара, Талия каждый день принимала гостей. Она танцевала, составляла гостям кампанию во время их трапезы и если кто-то из гостей проявлял желание, то поднималась с ним на второй этаж, где располагались комнаты для свиданий, и где всё и происходило.
Худенькая, маленькая, с по-детски припухлыми губами, со светлой кожей и светлыми же длинными волнистыми волосами, с необыкновенной синевы большущими глазами, в которых можно было запросто утонуть, она как-то сразу же на себя обратила внимания Лузия. Он думал о ней постоянно и начал искать с ней встречи. И уже вскоре у них у обоих зародилась к друг другу явная симпатия.
А совсем через небольшой промежуток времени они стали встречаться, и девушка рассказала Лузию о себе и о своей далёкой родине.
***
Талия - это было её латинизированное имя, а настоящее, которое она получила при рождении, было Тайя. И так её назвал отец, вождь одного из небольших венедских племён. Племя это называлось горичанами, и обитало оно где-то далеко-далеко на севере, у моря, по берегам которого росли сосны и там же находили «солнечный камень» - янтарь.
Переводилось её имя, как «тайна» или «далёкая», и поначалу у Тайи всё было хорошо. Но вот как-то на их племя напали германцы, приплывшие во владения отца Тайи по Студёному морю откуда-то с Запада. Нападение германцев было неожиданным, и потому оказалось удачным.
Нападавшие взяли многочисленный полон, и отправили большую часть своей живой добычи на невольничьи рынки империи.
Так Тайя попала в Рим, а уже оттуда в приморскую Остию...
***
Впервые они встретились уединённо на празднике Моря. Это случилось на пятый день после того, как он заступил на службу. Праздник этот каждый год отмечался в Остии. Это был главный праздник города. Отмечался он весной, через неделю после Нового года. Им открывалось для плавания Срединное море. Проводились гадания сообразно традициям этрусков: по полёту птиц, по распространению пятен масла на воде и по внутренностям животных. Будет ли море благоприятствовать торговцам и путешественникам?
Во время этого праздника приносились щедрые дары храму Нептуна, и не менее щедрые- нереидам, нептунову трезубцу и морским волнам.
Напившись, целая ватага грузчиков, рыбаков и матросов, после принесения жертв в храме и процессий к статуе Нептуна, ввалилась в лупанар.
- Вина, женщин!
- И побыстрее!
- Хо-о-озяи-и-ин, мы не намерены ждать!
В разнобой кричали возбуждённые посетители заведения.
Весёлую и разухабистую ватагу встречал лично Афиноген.
Афиноген постоянно кланялся, и счастливо и сладко улыбался. Приторная улыбка не сходила с его вечно прыщавого, мокрогубого и болезненно красного лица.
- Всё, всё сейчас будет! Всё будет! Девочки, поскорее! Вас же уже ждут! - позвал Афиноген.
Тут же началось гульбище.
Визг, хохот, ругань чередовались с песнями и музыкой, голосами цист, тамбуринов и флейт, топотом танцующих. Дешёвое калабрийское вино полилось рекой.
Дикая вакханалия продолжалась до глубокой ночи.
Афиноген вызвал Лузия и сказал, что в одной из каморок, на втором этаже, бесчинствуют четверо вдрызг напившихся матросов, и Лузий должен их утихомирить. Лузию не потребовалась ещё чья-либо помощь. Он поднялся наверх один.
Там четверо матросов, не поделив девочку, подрались между собой. Лузий их быстро «помирил». Мирил Лузий при этом не мудрствуя лукаво - своими тяжелеными кулачищами. Один буян тут же, потеряв сознание, оказался на полу. Другие трое после этого сразу протрезвели и, ругаясь и потирая ушибленные бока, поспешно ретировались прочь.
А маленькая венедка, ставшая яблоком раздора, в разорванной тунике и перепуганная, жалась в углу.
Лузий подошёл к ней и как ребёнка погладил по голове:
- Не бойся. Я тебя не трону, - как можно мягче сказал он.
И тут хрупкая венедка разрыдалась и уткнулась в грудь Лузия.
Чёрный верзила-охранник взял её на руки, как дитё, и прижал вздрагивающую и продолжавшую рыдать к себе:
- Не бойся. Не плачь. Я же с тобой! И в обиду я тебя больше никому не дам! - начал успокаивать её он.
Затем он перенёс её к себе в каморку, заботливо укрыл одеялом и напоил горячим вином.
***
Принцепсу Траяну можно было верить на слово. Он так был воспитан с самого раннего детства. Ведь воспитывался он в семье без каких-либо поблажек, потому что его отец был военным. И с юных лет нынешний повелитель Рима привык к строгой обязательности. Пообещал – значит должен сделать! Вот и сейчас он сдержал слово, данное своему бывшему телохранителю и старому другу.
Лузия возле лагеря принцепса уже действительно ожидало пополнение. Те обещанные новые пять конных ал, которые он получил под своё командование. Они были из разных легионов, и прежде входили в VII Минервин и в XIII Сдвоенный. И их, по распоряжению Траяна, вывели из этих легионов и передали под непосредственное командование Квиету.
Квиет с этими алами быстро познакомился. Они тоже состояли из нумидийцев и мавретанцев. И их также укомплектовали опытными вояками, каждый из которых прошёл по нескольку кампаний и превосходно владел различными видами оружия, а также был опытен и вынослив.
Лузий получил теперь звание трибуна, а его отдельная номерная когорта, как ей и полагается, стала делиться на шесть ал, а те в свою очередь состояли уже из шести конных турм каждая. В обычной турме было тридцать воинов.
Ещё выслушав ряд указаний и наставлений, Лузий со своей отдельной номерной когортой, ставшей называться VIII Ульпиевой, что отражалось на её значках, уже через четыре дня покинул Дробеты-Трансмариску.
До Виминация путь был не маленький - предстояло пройти примерно семьдесят миль. И пройти их следовало скрытно и как можно быстрее.
***
Из Дробет, охваченных дымом и гарью пожарищ, когорта выходила не таясь. И опять же это было сделано через Наиские, то есть Южные ворота.
Даков, впрочем, уже не оставалось в городе. Их выбили с большими для них потерями, и они теперь зализывали раны на своём левом берегу Истра и пытались разобраться в том, что же всё-таки произошло.
Когорта Лузия направилась на Юг, и лишь у просёлочной тропинки, отходившей от дороги на Дардан, свернула в бок и двинулась вновь на Север, в сторону Виминация. Теперь все шесть ал, сведённые в конную отдельную когорту VIII Ульпиеву, шли в сторону этого города. Шли хотя и по имперской территории, но уже только ночами.
Днём же когорта отдыхала, выбирая для этой цели ближайший лес или ущелье. Все воины при этом, кроме дозорных, отсыпались.
Во главе первой алы Лузий, после некоторых размышлений, поставил всё же Деда, то есть старшего декуриона Цельзия, своего старого дружка, вторую получил Кварт, третью Шадар, четвёртую, пятую и шестую соответственно возглавляли прежние их командиры: Сифакс, Юба и Адгербал. Сопровождал когорту Лузия до Виминация красавчик Гай Кассий Лонгин.
***
Перед тем как Лузий направился уже в звании трибуна выполнять особое задание принцепса, Марк Ульпий Траян пожелал его вновь принять у себя.
При этой встрече они в шатре находились одни. Не было даже Адриана и Лонгина.
Траян по-простецки, без всяких церемоний и как в старые добрые времена, крепко обнял новоназначенного трибуна VIII Ульпиевой когорты:
- Знаю, мой друг, не в первой тебе играть со смертью, и при этом смотреть ей прямо в глаза. И ты свой взгляд не отвернёшь. Всё-таки ты гладиатор, хотя и бывший. Если выполнишь всё, что я тебе поручил, с честью, и останешься в живых, то получишь от меня награду! Она будет… значительная… А-а! Пока я о ней не буду распространяться… - Траян немного помолчал, и затем продолжил: - Ну и без этого, я даже не сомневаюсь, что при выполнении моего задания, ты проявишь должное усердие. Я с тобой откровенен… И признаюсь: я отправляю тебя на очень опасное задание. Однако ты должен его выполнить. И должен при этом выжить! И я очень надеюсь, что к тебе и к твоим воинам при этом проявит свою благосклонность богиня Фортуна! Ей следует принести жертвы. И Марсу мы принесём обильнейшие жертвы. Я поручу это сделать своим жрецам-фециалам сегодня же. Сам за этими жертвоприношениями прослежу. Ну а пока что… пополните запасы. И самые последние напутствия ты получишь уже в Виминации, от Лонгина. Он твою когорту будет сопровождать до границы у этого города. Ну, что же, до встречи, мой друг! Надеюсь, что мы ещё увидимся с тобой! И что ты вернёшься с победой!
И Лузий с принцепсом по-дружески вновь крепко обнялись.
***
Патриций Гай Кассий Лонгин, сын сенатора-консулярия, принадлежал к одной из самых богатых и знатных семей Рима. Про него можно было сказать, что он рождён был не в заботе о насущном, и не в поиске элементарного пропитания, а родился в окружении роскоши, а также в окружении многочисленных служанок и рабов, и всё же… На коне ему было привычно. И себя на нём он чувствовал, как какой-нибудь кочевник сармат, привыкший даже есть и спать на коне.
Ну и конь под патрицием был под стать своему хозяину. Конь его по прозвищу Буцефал был парфянским, статным, и очень дорогим. Сопровождали молодого патриция пять конных преторианцев.
Ехал Лонгин почти всегда поблизости с Лузием.
Днём, когда когорта укрывалась от посторонних любопытных взглядов, они с Лузием если бодрствовали, то стелили попоны на траве, садились на них или укладывались, подложив под голову руку, и разговаривали.
Говорили они с патрицием много. Разговоры у них были продолжительные и откровенные. И говорили они о самом разном.
- А у тебя есть, кто ждёт твоего возвращения, Лузий? - тихо и совершенно искренне спросил неожиданно Гай Кассий Лонгин на втором привале.
Лузий, честно говоря, не ожидал этого вопроса. В это время трибун чистил оружие. Он вложил в ножны гладиус и вновь погрузился в воспоминания.
Конечно, этим неожиданным вопросом Лонгин его всё-таки озадачил. А ведь если честно сказать, то по началу о Лонгине он думал хуже. Кто Лузий, и кто этот щеголь, этот любимец богов, род которого был одним из самых древних на берегах Тибра?
Красавец, и отцом-сенатором и принцепсом избалованный, причём разбалованный кажется без всякой меры и с самого детства, мог ли он быть не испорченным? Мог ли по-человечески относиться к какому-то негру, которых в империи почитали за недостойных и презренных представителей общества, даже если они и были свободными и имели хоть какой-то статус, возвышавший их над обычными римскими гражданами? Однако Лонгин оказался не обычным аристократом. Он в общении проявил себя с самой лучшей стороны, и был совершенно не надменным и не чванливым.
- Кто меня ждёт? - переспросил задумчиво негр-трибун.
- Ну, да, - откликнулся патриций Лонгин.
- Да, Гай, меня есть кому ждать.
- И кто же это? Ты что, ты успел обзавестись семьёй?
- Ну, как бы тебе сказать? - Лузий вновь задумался и не сразу ответил римскому аристократу. Они на самом деле были представителями совершенно разных социальных слоёв Римского общества. И их социальные слои в обычной жизни редко пересекались. Наконец, Лузий продолжил: - Да, у меня есть семья, Гай. Я ею действительно обзавёлся. Но моя семья сейчас состоит только из детей. У меня их двое, и они приёмные. Это дочь и сын. Дочь недавно вышла замуж, и должна уже скоро родить, а приёмный сын… Он уже как больше года находится при мне… Он служит под моим сейчас началом…
- Это кто же?
- А ты его уже видел. Его зовут Масиниссой.
- А-а-а! Это тот юноша-нумидиец? Тот, который немного прихрамывает и длинноволосый? И чем-то похожий на девушку?..
Лузий согласно закивал головой.
- Ну а жена у тебя была, Квиет?
На этот вопрос Лузий уже не ответил.
По лицу его пробежала тень, и он надолго замолчал.
***
- А знаешь, что, а ты не страшен… Ты… Т-ты даже по-своему красив… Хотя и с необычной кожей. Очень тёмной. И блестящей. Но ты очень красив. Красив по-особенному. И это начинаешь замечать только тогда, когда к тебе приглядишься. Тебя только надо рассмотреть, Лузий. И я тебя вот рассмотрела, - венедка Талия рассмеялась звонко, показав маленькие белые зубки. - И ты… ты ещё очень добр. И особенно ты добр ко мне.
Она, после «работы» отдохнув, приходила в их заветное место. В самый дальний угол сада. А сад этот - по правде говоря - был запущен, и разбит был на задворках лупанара. Там мало кто появлялся, и они могли свободно общаться. Они садились в дальнем углу, говорили мало, а чаще молчали, им и так было хорошо вдвоём. Хорошо от того, что они в саду были одни. И что никто им здесь, в саду этом, не досаждал.
Им казалось в эти редкие мгновения счастья, что не подавляет и не окружает их злоба, грязь, звериные омерзительные инстинкты и похоть. Что их на самом деле и нет вовсе. И что мир всё-таки совершенно другой.
Как он ждал этих встреч!
Ему было тяжело долго не видеть Талию.
Лузий приносил немного вина и фруктов. Венедка Талия расстилала на траве циновку или коврик и нарезала хлеб. Взглянув со стороны на них, можно было подумать, что это слушает трели птиц и безмятежно проводит отдых какая-та супружеская пара.
Лузий и Талия не заметили, как сблизились. Это произошло в их очередное свидание. Этого не отвергла и пожелала сама маленькая венедка. Она искала в Лузии ласки и заботы, и он её с лихвой этим одарил.
Они полюбили друг друга. И любовь их была взаимной и искренней.
И уже вскоре Лузий решил выкупить девушку у хозяина лупанара.
«Э-э-эх, мечты, мечты… Как же он этого хотел?! И словами трудно это передать!»
Лузий всё делал, чтобы собрать деньги и добиться свободы для маленькой венедки, которую он уже считал не только своей единственной любовью, но и своей женой.
Он мечтал её увезти подальше от Остии и Рима, за море, в солнечную Нумидию, и там уже, в этом тёплом крае, обустроить их семейное гнездо.
(Продолжение следует)