Глава 13
Подобрав длинное мятное платье, Роза бежит наверх. Ее лицо – почти точная копия лица Ангелины – искажено ненавистью. Ореховые глаза пылают безумием и жаждой мести. За любимого человека, за родителей, за сестру, за себя и за свое счастье.
Роза плохо понимает реальность – в ее голове все искажается; тьма переплетается со светом, иллюзии – с реальностью, страхи – с кипящей темной силой, поднимающейся из глубины души. То, что она услышала из уст человека, которого буквально боготворила, каждое слово которого ловила, которому доверяла, как священнику, поразило ее в самое сердце, точно ядовитая стрела. Все то время, пока Габриэль рассказывал Ангелине свою историю, она стояла за тонкой стенкой, прячась за самым изуродованным ангелом, и слышала каждое его слово. Удивление, боль, ярость – вот что наполняло ее капля за каплей. Роза не знает, почему верила ему. В детстве он казался ей самым лучшим, любимым старшим братом, который оберегал ее от всего мира. И все, что Габриэль – тогда Валентин – делал, она считала правильным. Как некоторые девочки в детстве говорили, что хотят выйти замуж за папу, так маленькая Роза была твердо уверена, что выйдет за брата. Уже в подростковом возрасте, когда она жила с приемными родителями, бесконечно тоскуя по старой жизни, до Розы стало доходить, что с братом было что-то не то. Нормальному ребенку не придет в голову лечить собаку, разбивая ей голову камнем, нормальный ребенок не станет обмазывать своей кровью младшую сестру и заставлять позировать. Однако Роза жила в полнейшей уверенности, что брат, рискуя собственной жизнью, спас ее из того страшного пожара, в котором погибли родители.
Жизнь с приемными родителями была непростой. Они всегда хорошо к ней относились, однако для них Роза была не дочкой, а ребенком, которого они взяли на воспитание. Ее не унижали, не били, давали деньги на карманные расходы, она называла их мамой и папой, но особой ласки не видела. Жила сама по себе, самостоятельно решая свои проблемы и часто вспоминая родных.
Хотела ли она найти близняшку? Да, очень, даже пыталась, но у нее ничего не вышло. Хотела ли она найти старшего брата? Временами, когда было тоскливо – да. Характер у Розы всегда был непростым, а в старшей школе она поссорилась с двумя самыми популярными девочками класса, заводилами, которые моментально настроили против нее весь класс, и последние два года Роза была гордой одиночкой. Зато все свои силы она направила на учебу, блестяще сдала экзамены и поступила в хороший вуз, пройдя бешеный конкурс. На втором курсе в клубе на праздновании дня рождения подружки Роза встретила своего Сашу.
Саша был для нее светом в окошке. Он был старше (ей нравились парни постарше, возможно, это был отголосок общения с братом) и был до предела наполнен теплом и светом, которыми щедро делился с Розой. Ей было не важно, как он выглядит, сколько у него денег, какая работа, – главное, что он любил ее так же крепко, как и она его. Возможно, Роза всегда была из тех, кто растворяется в любимых полностью, точно морская соль в горячей воде. И это делало ее счастливой.
Когда его не стало, все те чувства, которые она испытывала к Саше, были перенаправлены к Габриэлю, неожиданно появившемуся в ее жизни. Ее привязанность к старшему брату была болезненной, неправильной и изломанной. Однако, несмотря на это, Роза, согласилась быть с ним только после того, как узнала, что он неродной. После этого с нее будто спали последние цепи, и она, держась за его руку, шаг за шагом стала входить в озаренный закатными лучами океан.
Сначала это было приятно – по песку вступать в теплые волны, наблюдая за тем, как садится за горизонт алое солнце. Необычно и романтично.
Потом, когда вода становилась все темнее и холоднее, а солнце почти скрылось, стало появляться щемящее беспокойство – действительно ли нужно заходить так далеко? Правильно ли это? Может быть, вырвать свою ладонь из цепких пальцев Габриэля и вернуться назад, на берег?
Затем, с наступлением ночи, волны сомкнули свои ледяные пальцы на ее шее, и Розе стало ужасно страшно. Однако вырваться она уже не могла. Габриэль затащил ее на глубину, в холодную тьму, которая жаждала расправиться с ней.
Когда вода накрыла Розу с головой, ей стало все равно. Она уже оказалась в бездне, куда не проникали солнечные лучи, и, наверное, тогда ее и охватило безумие. Она соглашалась на все, что предлагал ей Габриэль. Вступить в закрытый клуб «Легион»? Да. Начать играть со страхами и желаниями людей? Это забавно. Влюбить в себя врага Габриэля и заставить покончить с собой? Почему бы и нет? Жизнь всего лишь одна, нужно ей наслаждаться. И любимый человек всего лишь один – в любой момент его может не стать, как и Саши. Она должна радовать Габриэля, пока он с ней. Эту мысль старший брат вживил в нее так аккуратно, что Роза принимала ее за свою. У него вообще был дар – внушать людям свои идеи. В этом Габриэль был просто гением. И Роза гордилась, что этот гений только ее.
Иногда ей снился Саша. Он стоял на подоконнике у открытого окна и укоризненно смотрел на нее без злости, без осуждения, со своим обычным теплом. Будто бы говорил ей: «Остановись, посмотри, что ты делаешь», и Роза просыпалась в слезах. Однажды Габриэль стал свидетелем этой сцены, долго расспрашивал Розу о том, что ей снилось, а когда услышал про Сашу, пришел в ярость – так, что впервые напугал девушку.Они спали на втором уровне в его мастерской, и он, вскочив с кровати, схватил кисти и черную краску и стал носиться, как одержимый, закрашивая ангелам на картинах глаза. Тогда Розе впервые стало страшно. Она сидела на постели, вцепившись в белоснежное одеяло, и наблюдала за тем, как Габриэль с искореженным от страха и ненависти лицом ставит кресты на глазах. Выглядело это жутко, и по ее коже ползли мурашки.
– Зачем ты это делаешь? – со страхом спросила она, когда Габриэль сел посередине мастерской, скрестив ноги и обмазывая себя черной краской.
– Они все видят, – тихо ответил он. – Они смотрят на меня и все видят, понимаешь?
– Зачем тогда ты рисовал их? – прошептала Роза, подходя к нему.
– Демон, рисующий ангелов, – что может быть прекраснее, любовь моя? – спросил он тогда и велел: – Не подходи.
– Почему? – спросила Роза, перестав понимать происходящее.
– Потому что я скоро превращусь в демона и отправлюсь на охоту, – чужим голосом сказал он. – Не подходи, а лучше убегай в свою комнату и хорошенько запрись.
Она неуверенно рассмеялась, но Габриэль посмотрел на нее безумными глазами, в которых плескалось нечто такое отвратительно-опасное, что Роза поняла – ей нужно уходить. Всю ночь она просидела в своей комнате, и ей казалось, что она слышит женские крики.
Утром Габриэль сказал ей, что просто был пьян, и так непринужденно и легко поцеловал, что Роза ему поверила. Когда спустя месяц в лесу неподалеку от особняка Габриэля, стоявшего в отдалении от прочих, на территории закрытого элитного поселка, нашли мертвую девушку, Розе и в голову не пришло, что это как-то связано с ее старшим братом.
Чем безумнее она становилась, тем меньше замечала странности Габриэля и тем больше его любила. Однако все, что было связано с убийствами и кровью, оставалось для нее чуждым. И Габриэль, постепенно проверяющий пределы ее хрупкой психики, отлично это понимал.
Как она до этого дошла?.. Роза не понимает. Слушает все то, что говорит сестре Габриэль, и осознает, что натворила. А еще осознает, что серия картин «Спящие» – это портреты мертвых девушек, убитых Габриэлем. Она верила убийце. Она спала с убийцей. Когда Роза слышала его признания, ее тошнило, но она не издала ни звука, боясь быть услышанной. Ее душа словно расколота на части. Одна часть охвачена безумием, другая – ненавистью, третья – болью, которая кажется вечной.
Габриэль не просто ей лгал. Он был ее кукловодом, который лишил ее надежды на счастье, сделав безумной. Отобрал всех, кто был ей дорог: родителей, сестру, Сашу. Оболгал, хитро манипулировал, сделал безвольной марионеткой, которая совершала ужасные вещи. Полностью изменил, подстроил под себя. Завершил начатое в далеком детстве.
Роза не останавливается. Ее цель – мастерская Габриэля. Там хранится самое дорогое. Картины. В ее воспаленном мозгу пульсирует всего одна мысль: «Я должна их уничтожить».
Роза знает этот огромный роскошный дом, соединенный с мастерской, как свои пять пальцев. Она не встречает ни Габриэля, ни Константина, которые думали, что она уехала, – а она специально отогнала машину и вернулась по тайному ходу, который был известен только им троим. Зачем она это сделала, Роза и сама толком не знает. То ли интуиция, то ли полные ужаса и непонимания глаза сестры – ее точной копии.
Они были до безумия похожими внешне – лица, волосы, фигуры, рост, голос. Однако раньше Роза видела Ангелину только издалека – Габриэль не подпускал ее близко к близняшке. А когда же она впервые оказалась рядом с Ангелиной – так, что смогла заглянуть в ее глаза, – что-то изменилось. Что-то внутри Розы, становящейся такой же одержимой, как ее кумир, надломилось. Возможно, она просто чувствовала страх сестры, возможно, между ними появилась давно прерванная незримая связь, а возможно, в Розе просто проснулся голос разума, который Габриэль давно усыпил. Как бы то ни было, Роза узнала правду. И ее гнев, боль и безумие были такими сильными, что контролировать себя она не могла.
«Отомщу, отомщу, сожгу», – бьется в ее голове алыми импульсами одна и та же мысль. Роза забегает в мастерскую, озаряемую хмурыми рассветными лучами, и начинает хватать банки с растворителями и ацетоном. Она выплескивает это на пол, на стены, на деревянную мебель, на многочисленные картины и поджигает. Когда появляется Габриэль, до этого по камерам следящий за подозрительными людьми, подъехавшими к территории его особняка, огонь уже охватывает картины и мольберты у одной из стен.
– Что ты делаешь?! – кричит Габриэль, видя, как пламя уничтожает его работы. Его глаза наполнены ужасом и гневом. Каждый холст – его ребенок.
Роза хрипло смеется, кашляет, снова захлебывается смехом.
– Я очищу тебя от демонов, – отвечает она, наблюдая за огнем и совсем ничего не боясь.
– Очистишь? – спрашивает Габриэль со злым весельем. Его взгляд становится страшным. – Мне пора тебя проучить, любовь моя.
– А мне – тебя, жалкая свинья, – хохочет Роза.
– Я прощу тебя, если ты отправишь на тот свет сестру, – отвечает он. – Только тогда прощу! Если хочешь спастись от смерти – убей!
– Убью! Но тебя! Я все знаю! Я все слышала! рвет связки Роза. – Ты убил наших родителей! Ты убил моего Сашу! Ты убийца!
Упоминание о Саше меняет Габриэля. Его глаза наливаются кровью, он рычит что-то нечленораздельное. Но Роза понимает – он хочет убить и ее. Пламя разгорается все ярче и ярче. Ангелы с крестами на глазах исчезают один за другим. Портреты мертвых и живых сгорают. И портрет самой Розы – тоже.
Дыма становится так много, что девушка убегает, продолжая смеяться. Габриэль несется следом за ней. Он охвачен удушающей тьмой и яростью. В его руке – нож. И он рычит, словно животное, а не человек. А огонь следует за ними.
На первом этаже их встречает Стас с пистолетом в руках – видя Габриэля, он, неумело прицелившись, стреляет. Дважды промахивается, на третий раз попадает, но эта рана не смертельна, и Габриэль, словно не чувствуя боли, продолжает нестись следом за задыхающейся Розой. Стас хочет тоже бежать за ними, однако из-за гари и огня у него это не получается. И он вынужден выпрыгнуть в окно, чтобы спастись, хотя в самое последнее мгновение пламя все же цепляет его руки и щеку.
Поняв, что первый этаж охвачен огнем, Габриэль бежит на второй, забыв про Розу. И теперь уже она гонится за ним, а не он за ней.
Раненый Габриэль выбегает на балкон. Оттуда можно спастись – нужно лишь спрыгнуть, что он и собирается сделать. Однако Роза не дает ему этого шанса. Она прыгает на него и валит на пол.
– Зачем ты это сделал? – кричит отчаянно Роза. – Зачем ты убил их всех?!
– Я хотел быть единственным, в ком ты нуждаешься, – отвечает ей Габриэль. – И я вас всех всегда ненавидел.
Балкон рушится, и они падают прямо в ревущее пламя. При падении Роза ударяется головой о балку, и последнее, что видит, – стоящий в саду Саша. Он ждет ее. Габриэль и его демоны попадают в огонь. А оттуда – прямо в ад.
* * *
Все происходит, будто бы на экране в режиме «слоу мо». Константин резко выдергивает нож из тела и замахивается вновь – он готов резать Матвея до тех пор, пока тот перестанет шевелиться. Яна кричит, Алиса закрывает лицо руками. А я хватаю валявшиеся на полу ножницы и подскакиваю к ним. Нет, я не дам Матвею умереть. По крайней мере, без меня.
Я целюсь Константину в шею, но попадаю в предплечье. Успеваю ранить его прежде, чем он второй раз бьет ножом Матвея. Как я это делаю, откуда у меня решимость и силы, я понятия не имею. Возможно, во мне самой проснулся демон. Но он требует не крови и боли, он требует быть сильной и защищать свое.
Воспользовавшись моментом, Матвей спихивает Константина с себя и несколько раз бьет в лицо тот отлетает к стене, ударяется головой и падает, теряя сознание.
– Спасибо, принцесса, – сдавленно говорит Матвей, зажимая рану в боку. Из-под его пальцев сочится кровь. – А теперь точно уходим.
– Нужно что-то сделать, остановить кровь, шепчу я растерянно, глядя на мертвенно-бледного Матвея. Он мотает головой. Упрямый.
– Некогда. Сейчас нам нужно уходить.
– Пахнет гарью, – кашляет Алиса. – Смотрите, дым!
– Скорее всего, мы в подвальном помещении, а над нами что-то горит. За мной, – велит Матвей и первым шагает в проход, не отнимая от раны ладонь. Вся его рубашка в крови.
Я надеюсь, сестра не соврала мне и мы сможем выбраться из этого адского места.
Изувеченные ангелы остаются позади. Проход узок, и мы идем друг за другом. Пахнет дымом – все сильнее и сильнее. А еще – смертью. Не знаю, как это объяснить, но я буквально осязаю ее присутствие. В голове гудит, а сердце снова колит. Но я обещаю себе быть сильной до самого конца.В какой-то момент Матвей останавливается. Прислушивается к чему-то и вдруг пошатывается, сильнее прижав руку к ране.
– Волчонок, как ты? – спрашиваю я тихо.
– Все… хорошо.
Матвей будто приходит в себя, трясет головой и снова ведет нас вперед. Мы кашляем сильнее и сильнее. Дым обрывками призраков ползет следом за нами.
Когда я думаю, что мы никогда никуда не придем, что сейчас задохнемся и этот тайный ход станет нашей общей могилой, что это не путь к спасению, а дорога в бездну, перед нами появляется дверь. Она слегка приоткрыта. Матвей осторожно выглядывает из-за нее и широко распахивает – мы оказываемся в гостевом домике.
Мы пересекаем гостиную и замираем – один из роскошных кожаных диванов запачкан чем-то бурым.
– Дом ужасов, – шепчет Алиса, и я мысленно с ней соглашаюсь.
Мы выходим на улицу. Там холодно и пахнет гарью. Перед нами – роскошный белоснежный особняк. Из его окон валит черный дым. В лучах тусклого рассвета я вижу языки пламени. И мне чудится, что слышу чьи-то крики.
– Матвей, ты как? – тревожно спрашиваю я, поддерживая его за руку. Он такой белый, что кажется, будто вот-вот упадет – слишком много крови потерял.
– Все… хорошо, принцесса, – сдавленно отвечает он, зачарованно глядя на пожар.
– Нам нужно выбраться отсюда, нужно вызвать скорую, – говорю я, понимая, что нам срочно нужна помощь. Но уйти мы не успеваем.
– Смотрите, – тихо говорит Яна, и наши взгляды устремляются вверх – на балкон второго этажа. Там появляется Габриэль, на светлой рубашке которого кровавое пятно. Он кашляет, хватает ртом воздух, его глаза метаются из стороны в сторону. Габриэль хочет спрыгнуть – только так он спасется из огня. И я вдруг понимаю, что, если он сделает это, нам настанет конец. Не знаю, что за демоны рвут его душу в клочья и демоны ли это, но нас он в живых не оставит.
Однако спрыгнуть Габриэль не успевает – появляется Роза в порванном мятном платье, которая кидается на него, словно тигрица, пытаясь удержать. Они падают, борются, кричат что-то, а балкон вдруг обваливается. И ярые языки пламени взмывают вверх. Огненная ловушка захлопывается.
Я слышу звериные вопли сгорающего заживо Габриэля, но Розу не слышу. Та слабая нить, которая соединила нас на мгновение, разорвалась.
Какое-то время все мы потрясенно смотрим на пламя – до тех пор, пока крики Габриэля не затихают. Он проиграл свое последнее испытание, не прошел лимб и получил то, что заслуживал. Смерть.
– Ад забрал своего демона, – едва слышно шепчет Матвей и начинает заваливаться на бок – теряет сознание.
Последние его слова:
– А я нашел своего ангела.
Он закрывает глаза с полуулыбкой.
Мне хочется отчаянно закричать – громко-громко, разрывая связки, но я не могу тратить на это силы. Я должна найти помощь, чтобы спасти Матвея. Я нащупываю слабый пульс на его запястье, понимаю, что он дышит, и поворачиваюсь к девушкам, не разрешая себе быть слабой.
– Оставайтесь здесь, а я пойду искать людей, наверняка где-то здесь еще есть особняки, – быстро говорю я плачущей Яне, которая опускается на колени рядом с Матвеем, и замершей, словно статуя, Алисе, синие глаза которой мечутся от горящего дома к упавшему Матвею.
Но не успеваю сделать даже нескольких шагов.
– Я же сказал, что он сдохнет, и я сдержал свое обещание, – слышится насмешливый голос Константина.
Он выбрался из этого ада. Видимо, шел следом за нами.
– Его котел будет полон смолы. А я позабавлюсь с вами, девочки.
Теперь вместо пистолета в его руках нож, и я знаю, что он умело с ним обращается. Мы почти спасены, неужели теперь все действительно кончено?
– А тебя, детка, я оставлю на десерт, – смотрит он хищным взглядом на Алису. – Будем развлекаться рядом с телом твоей подружки.
Константин надвигается на нас, и мне остается только жалеть, что огонь не принял его в свои смертельные объятия. Он идет к нам, но я не сдвигаюсь с места. Стою рядом с лежащим Матвеем и бесстрашно смотрю в глаза убийце. Страха нет, есть горечь, что все закончилось так.
– А ты стала совсем другой, Ангелина, – замечает Константин. – Раньше дрожала от вида собственной тени, а теперь смотришь на меня так, словно готова загрызть. Иногда мне казалось, что Веселов похож на волка. Тебе тоже? Недаром же называешь волчонком. – Константин смеется. В нем меньше безумия, чем было в Габриэле, однако его жажда крови свирепее и сильнее. – Что ж, я должен его поздравить в конце жизни он все же нашел волчицу себе под стать. Слышала, что пару волки заводят на всю жизнь? Если один из партнеров умирает, другой остается одиноким на всю жизнь. Но не переживай, твоя жизнь длинной не будет. Сделаю одолжение – ты отправишься следом за своим волком. Романтично, да?
Он хочет сказать мне что-то еще, но не успевает. Вдруг раздается выстрел, и Константин нелепо дергается.
Еще один выстрел и еще. Константин падает, скребя пальцами воздух. Позади него стоит Стас. Не знаю, откуда и когда он появился. Но в его руках пистолет Матвея. Руки обожжены. На некогда красивом лице – тоже след от ожога. В глазах – ледяная тоска и пустота.
– За Эллу, – коротко говорит он дергающемуся на земле Константину. – Передавай привет Габриэлю.
Яна пронзительно кричит. Алиса плачет. А я смотрю на него с жалостью и отвращением. Мне не хочется, чтобы он умирал, – пусть живет и расплачивается за свои грехи за решеткой. Но я чувствую – это его конец.
Константин хочет что-то ответить, но из его горла доносится только бульканье. Его ноги мелко дергаются, будто в конвульсиях, и он наконец замирает. Стас улыбается. И хочет выстрелить себе в голову подносит пистолет к виску.
– Не надо! – кричу я. – Стас, не надо!
– Прости, – говорит он мне. – Я не думал, что все обернется этим.
Он нажимает на спусковой крючок, я жмурюсь…
Однако выстрела нет. Патроны закончились. Поняв это, Стас падает на холодную землю и рыдает.
Солнце над нами поднимается все выше и выше. Небо окрашивается в неаполитанский розовый, а на западе стелются облачные нити дымчатого ультрамарина. И к этому нежному небу устремляется черный дым.
В это же время появляются люди – крепкие мужчины с оружием и в униформе без опознавательных знаков. Они видят нас – и в их глазах появляется удивление. Я отстраненно думаю, что, если это люди Габриэля, мне пора читать свою последнюю молитву, которая закончится именем любимого, но нет, это люди из частного охранного агентства, которые ищут Матвея Веселова. – Грузите его в машину, срочно в больницу, – командует один из мужчин, видимо, главный. Он же вызывает полицию и пожарную. И он же пытается узнать у нас, что произошло. Хотя бы в общих чертах.
Стас молчит – так и сидит на земле. Яна в истерике, и Алиса обнимает ее, пытаясь успокоить, хотя сама плачет навзрыд. Обо всем говорю я – коротко и отстраненно, будто бы это все случилось не с нами.
– Молодец, девочка, – неловко хлопает меня по спине мужчина. – Все хорошо, поняла? Сейчас ты в безопасности.
Матвея увозят первым. Я слышу, как один из мужчин говорит другому, что нужно гнать быстро, иначе не довезут. Поднимаю глаза к восходящему солнцу и, слыша, как дышит прибоем северное море, прошу его о помощи. Я прошу о помощи его брата, его отца, своего отца и свою маму. И Розу, потому что чувствую, что ее больше нет. Мне даже кажется, что я вижу их лики на небе, которое все розовеет. Но сразу же понимаю, что это игра света, теней и моих слез.
Матвею слишком рано садиться на звездный корабль. Мужчины в униформе увозят нас из этого проклятого места. Напоследок я оборачиваюсь и вижу на земле алую розу, тронутую увяданием, – ее смерть близка. Откуда она здесь взялась, я понятия не имею. Но не хочу ее оставлять одну. Даже цветок хочет умереть рядом с человеком. Даже цветок хочет, чтобы его оплакали.
– Подождите, – прошу я и направляюсь к цветку. Беру его в свои пальцы и вспоминаю ту, которая была то ли моей тенью, то ли копией, то ли сестрой. Острые шипы прокалывают мою кожу, и появляется маленькая капля крови, которая скатывается на лепесток. И боль в пальце приводит меня в себя. Я разрешаю себе заплакать.
Что будет с Матвеем, я не знаю. Но я знаю, что если не будет его, то и меня – тоже.
…И я так люблю цветы.
* * *
Матвей не знал, как пахнет вечность. Никогда не задумывался о том, как она может пахнуть. Глупости ведь. Океаном? Небом? Звездами? Целым миром? Андрей, смеясь, как-то сказал, что вечность пахнет нефтью – услышал эту фразу в песне А теперь Матвей знает – у каждого своя вечность. И у каждого она пахнет по-разному. Его вечность пахнет ванильным мороженым и цветами.И Матвей идет по своей вечности – по дороге из лунного кирпича в розовом саду, в котором царит ласковая прохлада. Над его головой раскинулось бесконечно прекрасное звездное небо. Ему снится странный сон.
В солнечном летнем саду у качелей играют четверо детей. Вернее, играют трое, а один – высокий черноволосый мальчик с серьезным лицом лет одиннадцати – качается, изо всех сил отталкиваясь ногами. Ему скучно, и он наблюдает за малышней так он называет двух одинаковых девочек с карамельно-русыми косами и своего младшего брата.
Малышня притащила старые мамины занавески и цветы. И зачем-то папин защитный шлем – увидит, будет ругаться.
– Во что вы играете? – спрашивает мальчик, взлетая все выше в воздух.
Солнце печет ему волосы и плечи, и от футболки едва уловимо пахнет нагретым хлопком.
– В рыцаря и принцесс, – отвечает его младший брат Андрей.
– Что за идиотская игра?! – фыркает мальчик.
– Сам идиот! Не мешай нам! – говорит одна из девочек.
Ее зовут Лиля, она смешная, но больно кусается. Ее сестра Роза выглядит точно так же, но почему-то мальчик различает их. А как – и сам не знает.
– Хочу – и буду мешать! – кричит мальчик.
В ответ Лиля показывает ему красный из-за ягод язык и помогает сестре надеть на голову занавеску, которая, по их замыслу, будет фатой. На голове Андрея шлем, и он размахивает палкой, словно копьем. Играть с девчонками ему нравится больше, чем с мальчишками.
– Построим дворец, и у вас будет свадьба! важно объявляет Лиля сестре и Андрею.
– А у тебя? – спрашивает Роза. – Ты ведь тоже принцесса.
– Надо, чтобы было две принцессы и два рыцаря, – хмурится Лиля. – А у нас только один.
– Матвей! – кричит Андрей громко. – Матвей, давай играть с нами!
– Не хочу!
– Ну пожалуйста! Нам нужен еще один рыцарь!
Черноволосый мальчик останавливает качели, тормозя ногами о землю.
– Ладно, – ворчит он. – Все равно делать нечего.
Они строят «дворец» из коробок и палок, смеются, бегают друг за другом. А на закате, когда по небу течет воздушное расплавленное золото, устраивают свадьбу.
Теперь Матвей тоже в папином шлеме. Он – рыцарь, который должен защищать свою принцессу, эту мелкую кусачую дурочку. От всех чудовищ и дракона из соседнего дома.
– Почему я должен играть в это? – бурчит Матвей.
– Потому что у тебя больше нет друзей, – отвечает брат.
– Все мои друзья остались на севере, – хмурится мальчик.
– Зато я с тобой.
Первыми женятся Лиля и Матвей. Девочка закатывает глаза, явно копируя кого-то взрослого, мальчик топчет ногой землю.
– Объявляю вас мужем и женой! – торжественно говорит Роза, вспоминая свадьбу, на которой недавно была вместе с родителями. – Можешь поцеловать невесту.
– Фу, – кривит носик Лиля.
– Сейчас, бегу и спотыкаюсь, – ухмыляется Матвей. – Эй, малышня, давай лапу.
– У меня рука, – обижается девочка.
Мальчик надевает на тонкий палец своей новоиспеченной принцессы кривое кольцо из проволоки.
– Ты мой муж, – хихикает Лиля. – Мама говорит, что мужья должны слушаться жен.
– А мой папа говорит, что жены должны подчиняться мужьям, – спорит Матвей. – Будешь делать, что я говорю.
– Не буду.
– А я сказал – будешь.
– А я не буду.
– Ну и дура.
– Сам дурак…
– Эй, а я конфеты стащил, будете? – встревает Андрей. – Только фантики не выбрасывайте, чтобы мама не видела…
В перепалке они не замечают, как из-за кустов на них злобно смотрят мальчишеские глаза.
Зато того, кому они принадлежат, замечает взрослый Матвей, который появляется в озаренном летним закатом саду. Дети пропадают – все, кроме мальчика со злым взглядом.
Матвей хочет подойти к нему, спросить, что случилось, но мальчик рассыпается, словно был соткан из праха. Матвей остается один. Он долго бродит по саду, пытаясь найти выход, но у него ничего не получается. Сад становится настоящим лабиринтом, и чем ближе ночь, тем более страшным и зловещим он делается. Ветви пытаются больно ударить Матвея, смеющиеся тени ползут из-под земли и хватают его за ноги. Алыми искрами вспыхивают чьи-то глаза. Вдалеке слышится вой, он все приближается и приближается.
Матвей пытается найти выход, но тщетно. Однако когда его охватывает отчаяние, появляется Андрей в любимой футболке и синих джинсах.
– Слушай, мы все тебя ждем, ужин стынет, – говорит Андрей. – Где ты бродишь?
– Я потерялся, – хмурится Матвей.
– В трех соснах заблудился, – смеется брат. Идем за мной.
Он выводит Матвея к дому, в котором они жили, и исчезает.
Матвей открывает глаза.
Перед ним – молочная белизна стен. Тело кажется невесомым. Все вокруг крутится с сумасшедшей скоростью. Что-то громко пищит прямо над его головой, а руки и ноги не двигаются – зафиксированы чем-то. В теле какие-то трубки.
Матвей пытается понять, что происходит, хочет встать, но у него ничего не получается. Он хочет закричать, но и это не выходит. Перед ним появляется незнакомая женщина, чье лицо раздваивается, что-то ему говорит, но что, Матвей не может разобрать. И снова погружается во тьму.
Когда Матвей открывает глаза во второй раз, он видит Ангелину. У нее короткие волосы, огромные заплаканные глаза и измученная, но светлая улыбка.
– Ты живой, – говорит она.
Матвей не может ей ничего ответить, лишь прикрывает глаза, словно говоря: «Да». Видя ее, он понимает, что все хорошо.
Глава 14
Пока Матвей находится в реанимации, я даю показания в полиции. Мне задают миллионы вопросов, и я на них отвечаю, думая лишь о том, как там он. Произошедшее в особняке Габриэля Кальмии (настоящее имя моего «старшего брата» – Валентин Миронов) вызывает настоящий переполох. Каким-то образом о клубе «Легион» узнают журналисты, и новость о нем и его основателе, который оказался маньяком, облетает СМИ и социальные сети, обрастая невероятными подробностями. Однако наши личности остаются в тайне.
Домой я попадаю только ночью, меня забирает мама, которая от всего происходящего находится в шоковом состоянии, и мне стыдно перед ней за то, что я заставила ее так переживать. Все, на что меня хватает, это: «Прости, мне не хотелось тебя волновать», и она, плача, обнимает меня.
Мы уезжаем домой – нас отвозит мужчина из частного охранного агентства, которое нанял Матвей. Алису забирает ее отец, и я вижу, как он, взрослый мужчина, плачет, гладя ее по волосам, на которых я теперь отчетливо вижу седую прядку. Есть ли в моих волосах седые пряди, я даже не знаю.
Я не понимаю, что происходит. Вроде бы я спокойна и даже отстранена от происходящего, рассказываю обо всем без слез и страха, но мне кажется, будто я опустошена. Я не жива и не мертва. И даже не знаю, кто я. Девочка Лилия, которую пугал подкроватный монстр, или Ангелина, которая пережила целую ночь ужаса. О состоянии Матвея ничего не известно я знаю лишь, что он в больнице, потерял много крови и ему делают операцию.
– У него железная сила воли, – говорит Алексей – владелец частного охранного агентства, который нашел нас. – Другой на его месте давно сдался бы, а Матвей держался. Весь в отца.
– Вы его знаете? – спрашиваю я тихо.
– Матвея? С самого детства. Служили с его отцом вместе. Я-то потом в военные подался, а Мишка в бизнес. Потом помог мне свое дело организовать, так что я перед их семьей, можно сказать, в долгу.
– Как вы нас нашли? – спрашиваю я тихо.
– Вчера вечером мы должны были встретиться с Матвеем, чтобы обсудить его охрану, – отвечает Алексей. – Он и так беспечным был, слишком уверенным в своих силах, а тут с ним еще что-то серьезное случилось. То ли покушение на него готовили, то ли обещали – я толком не понял. На встречу он не приехал, телефон отключил, отследить его я никак не мог. Но у меня чуйка, понял: что-то случилось. Стал искать со своими ребятками. Последний раз его видели в баре вместе с бывшей подружкой. Потом, судя по камерам, он сел в собственную же тачку с водителем и уехал в неизвестном направлении. Его нет, подружки нет, водителя нет – все разом пропали. Мы полночи по камерам отслеживали, где машина, – благо, есть, у кого помощи попросить, – усмехается он. – Рано утром поиски привели к частным владениям одного интересного типа, о котором Матвей как-то меня просил навести по своим каналам справки. Стали вокруг кружить, только проникнуть внутрь не получилось – нас заметили. Пришлось делать вид, что уезжаем, чтобы незаметно пробраться на территорию, – как раз наш умелец с сигнализацией работал. Незаконно, конечно, но что поделать? – криво улыбается Алексей и продолжает: – А когда получилось за периметр зайти, увидели дым – особняк горит. А рядом три перепуганные девчонки, парень с обожженным лицом, труп и Матвей в крови. Красота просто. – Он кидает быстрый взгляд на побелевшую маму, которая сидит рядом со мной, не отпуская моей руки, понимает, что сказал лишнего, и добавляет: – Да вы не волнуйтесь, у вас дочка сильная. Хорошо воспитали!Для меня эти слова – как слабая пощечина. Напоминание о том, что меня лишь воспитали, я не родная.
Мы приезжаем домой, и, перед тем как уехать, Алексей говорит, что Матвею сделали операцию и сейчас он в реанимации.
– Из дома пока не выходите, – советует он нам, проводив до квартиры и на всякий случай ее осмотрев.
Мама зачем-то сует ему миниатюрную камеру, которую нашла на телевизоре, с просьбой взглянуть, что это такое. Ее подозрения подтверждаются – за нами кто-то следил. Алексей находит еще несколько камер и только головой качает.
– У всех батарейка села, – говорит он, рассматривая их. – Нерабочие. Радиус действия – пятьдесят метров, поэтому тот, кто за вами следил, должен был находиться поблизости, чтобы сигнал доходил. Поищем. Я к вам завтра на всякий случай спеца с техникой пришлю. Пусть квартиру осмотрит.
Алексей предлагает нам прислать на ночь охранника, но мы отказываемся. И остаемся вдвоем.
Мы с мамой сидим на диване и молчим. Я слышу собственный пульс в ушах. А может быть, это грохот волн северного моря.
– Веточка, – тихо зовет меня мама, не зная, как начать разговор.
– Ее ты тоже называла Веточкой? – первой говорю я.
– Кого? – удивленно спрашивает она.
– Свою дочь.
– Ангелина…
– Ты назвала меня в честь своей дочери, – перебиваю я ее.
Мама бледнеет. Ее кожа словно мрамор, а глаза большие и полные отчаяния и боли.
Она не отпирается.
– Я… я думала, что так будет лучше, – шепчет она, глядя на свои ладони, на которых я вижу темные следы от ногтей – когда она волнуется, всегда впивается ногтями в кожу. Как и я. – И для тебя, и для нас со Стасом.
– Лучше? – убито улыбаюсь я. – Поэтому ничего мне не рассказала? Я столько раз говорила, что не помню себя до семи лет, а ты всегда отвечала, что это нормально. Молчала. Нет, я не осуждаю тебя – кто я такая? Просто, мам, мне так обидно.
Я ведь могу называть ее мамой? Я даже не понимаю, что по моему лицу снова текут слезы. И мама, тоже плача, утирает их.
– Расскажи мне, расскажи мне все, – прошу я ее. – Для меня это очень важно. Пожалуйста.
– Расскажу, – часто кивает она. – Я не хотела, чтобы ты знала обо всем этом, пыталась тебя оградить, Веточка. Но видимо, пришло время. Пришло…
Она судорожно вздыхает.
– Это произошло пятнадцать лет назад, – говорит мама, глядя в стену и словно видя там кадры из прошлого. – Я работала в доме у твоих родителей домработницей. Это была вынужденная мера – я с детства хотела быть учителем, поступила в педагогический, работала в детском саду. Вышла замуж за любимого мужчину. Мы жили небогато, но очень счастливо. Не зря ведь говорят: «С милым рай и в шалаше». У нас с твоим отцом… со Стасом, – поправляется мама, – родилась дочка. У нас был уговор: сына называю я, а дочку – он. Вот и назвал Ангелиной. Смеялся, что я родила ему ангела, а не ребенка. И запрещал называть сокращенно – не Лина, не Геля, а Ангелина, и точка. Все было хорошо, а потом… потом Ангелина заболела. Сначала мы не понимали, что с ней такое. У нее постоянно болела голова, появилась слабость, начались обмороки. Мы пошли к невропатологу, она отправила нас на обследование, а дальше… А дальше был ад, Веточка. Несколько курсов химиотерапии ничего не дали. Она угасала, словно свечка. Мы продали все, что у нас было, заняли денег, у кого только могли, чтобы купить лекарства, но они не спасли нашего ангела. В последний день зимы ее не стало.
Мама закрывает глаза двумя руками, и я глажу ее по плечу, понимая, какой горькой и несправедливой была ее судьба. – Тогда я думала, что моя жизнь закончилась, что и мне пора уходить вслед за ней. Хорошо, что рядом был Стас, и он заставил меня взять себя в руки. Ангелина ушла, а долги остались. Стас работал в нескольких местах, чтобы отдавать их, и я тоже пошла работать – не в школу, а домработницей, там платили больше. Сначала у одной пожилой женщины, затем – у твоих родителей. Когда ты была маленькой, ты все время крутилась около меня, а я угощала тебя сладостями – слишком уж ты напоминала мне дочку. Вы же были ровесницами, родились в один год, и глазищи один в один – серые, большие, наивные.
Мама встает, уходит в свою комнату и приносит ту самую папку, которую я нашла, а еще – фотографии, на которых запечатлены она, папа и их родная дочь.
Она не похожа на меня: высокая, крепко сбитая, темноволосая – вся в папу, а глаза и правда будто мои. Словно мы сестры.
Я рассматриваю старые фотографии, на которых изображены мама, папа и Ангелина. Вот они на море, довольные и загорелые, вот – на каком-то празднике в детском саду, вот – за столом на Новый год. Обычная семья, молодая и счастливая.
– А потом случился тот пожар, – тусклым голосом продолжает мама, сжимая в руке снимок с Ангелиной, которая радостно улыбается, сидя на качелях. – Хозяин и хозяйка – твои родители погибли, задохнулись во сне. Трое детей, слава богу, выжили. Ты, твоя сестренка Роза и старший брат Валентин. Он никогда мне не нравился – слишком странным был, слишком жестоким. Я видела как-то раз, как он кидал камни в птиц и смеялся, когда попал в одну из них. Но я даже не знала, что он неродной, и думала: как у одних родителей могут быть такие разные дети?
После пожара сестра хозяина, ваша тетка, предложила мне и садовнику забрать вас себе.
«Усыновите девочек, и получите то, что принадлежало их родителям», – говорила она. «А вы не хотите забрать племянниц?» – спросила я с удивлением. У меня до сих пор в голове не укладывается, как она могла вас бросить. «Я и так возьму старшего. Если хотите получить деньги, забирайте девочек. Помогу с удочерением, вы же знаете, что у меня связи. Нет отправлю в приют, а то, что осталось им от родителей, они получат после совершеннолетия» – вот так она нам сказала.
Мама вздыхает и продолжает дальше:
– Я сразу решила забрать тебя – и дело не в деньгах, Веточка, ты не подумай! У меня сердце кровью обливалось, когда я думала, что вы остались без родителей. Стас был за. Сказал, чтобы я взяла вас обеих, что не дело разлучать сестер. Да только я не успела Розу уже забрали. А я забрала тебя, только ты ничего не помнила, совсем ничего, и я сказала, что мы твои настоящие родители. Правда, почти сразу Стаса не стало – попал в аварию. Когда он понял, что тетка переписала бизнес твоего отца на себя, он поехал разбираться с ней. Я его останавливала, говорила, что не стоит, что эта женщина – страшный человек, но разве он послушал меня? Поехал, за что и поплатился, бедный мой Стас. – Мама прикрывает глаза, пытаясь успокоиться. – Наследства, которое ты получила от родителей, хватило, чтобы я расплатилась с долгами и купила две квартиры, еще и на черный день осталось.
Я обнимаю ее. В какой-то момент там, в доме Габриэля, мне казалось, что я перестала чувствовать боль, что она застыла, как бабочка в янтаре, но нет – она снова со мной, и она снова крошит меня, и рвет, и терзает своими клыками. Мне так жаль, безумно жаль, и я не знаю, где заканчивается одна боль и начинается другая. Мне снова хочется закричать, но нельзя.
«Я должна быть сильной ради любимых», – напоминаю себе я.
– Прости меня, дочка, – шепчет мама, обнимая меня в ответ слабыми руками. – Прости, если сможешь. Я не могла тебе рассказать об этом, десятки раз собиралась, но так и не смогла. Думала – раз уж высшие силы оградили мою дочку от того кошмара, зачем я буду напоминать о нем? Пусть живет настоящим, а не прошлым. Я просто хотела тебе счастья, Ангелина, – шепчет она. – Я любила тебя как свою собственную дочь и благодарила Бога за то, что он послал мне тебя. Иначе бы меня уже давно не было. Ты ведь знаешь, как сильно я тебя люблю? – спрашивает она, отстранившись и держа мое лицо в своих теплых ладонях. – Очень сильно. Ты – моя дочка, и всегда будешь ею, даже если ты никогда больше не назовешь меня своей матерью. Главное, что ты осталась жива и здорова. Я уже отдала двух близких людей, не знаю, что бы со мной было, если бы забрали и тебя. Я так рада, что все в порядке, дочка.
Мне становится стыдно за то, о чем я думала раньше, – что не родная и просто замена, мне стыдно за то, что я забыла, как мама меня любила. Мы долго сидим вместе – сначала плачем, потом успокаиваем друг друга, просим прощения. Это странно, но боль утекает вместе со слезами, и мы становимся чище и светлее, будто бы озаренные солнцем.С плеч мамы упал большой груз, а я смогла принять правду.
– Если хочешь, возьми свои старые фамилию и имя, – говорит мама.
– Власова Лилия Сергеевна, – медленно произношу я несколько раз, снова и снова пробуя эти слова на вкус. Во мне ничего не откликается, и воспоминания не возвращаются. – Нет, я хочу остаться той, кто я есть сейчас, мам.
Ланская Ангелина Станиславовна. Это я.
Поздно ночью мы ложимся спать на одну кровать, чтобы было не страшно, совсем как в детстве.
– А ее я называла Бабочкой, – тихо говорит мама и укрывает меня одеялом.
Я засыпаю под утро – лежу на боку, подложив под голову ладони, и думаю обо всем, что с нами произошло. И о Матвее. Не знаю, что будет, если с ним что-то случится.
Сплю я несколько часов, хотя мне ничего не снится. Мне тревожно, и плохие мысли одолевают, однако голоса демона больше нет. Он пропал. Сгорел в пожаре вместе с другими демонами, вместе с изуродованными ангелами и картинами Габриэля. Когда звонит Алексей и говорит, что Матвей пришел в себя, я собираюсь и мчусь в больницу, хотя он говорил мне никуда не выходить. С его помощью мне удается попасть в отделение реанимации и интенсивной терапии на несколько минут.
Я смотрю на Матвея, и мое сердце обливается кровью – он лежит без сознания, с кучей датчиков и трубочек в теле, над ним висит пикающий монитор, на котором отображаются жизненно важные показания: давление, пульс, сатурация. Его кожа не просто бледная – с нездоровым синюшным оттенком. На лице – следы от ударов. Он изможден, но я все равно чувствую исходящую от него силу. Мой волк.
Когда мне уже нужно уходить, Матвей открывает глаза.
– Ты живой, – говорю я, понимая, что худшее позади. И улыбаюсь ему. А он в ответ прикрывает ресницы, словно бы говоря: «Да».
Матвей находится в реанимации еще несколько дней, а затем, когда состояние стабилизируется, его переводят в хирургию, в отдельную палату повышенной комфортности, которая больше похожа на номер в отеле. Я прихожу к нему каждый день – он быстро идет на поправку. Иногда вместе со мной приходит мама, а его мама все еще находится в клинике, и они созваниваются, хотя она так же называет его Андреем.
Сначала Матвей не хочет со мной разговаривать, просит не приходить, прячет глаза, смотрит куда угодно, только не на меня. Он говорит даже, чтобы меня перестали пускать к нему, и тогда я стою под его окнами несколько часов, под дождем. Увидев меня на улице, он не выдерживает, звонит, просит подняться и обнимает – я чувствую жар его тела.
– Зачем? – спрашивает он, гладя мое лицо горячими пальцами. – Зачем ты сюда приходишь, глупая? Зачем тебе нужен такой, как я? Зачем, принцесса?
– Потому что я тебя люблю, – говорю ему я спокойно.
– И все?
– Разве этого мало?
– Ты должна меня ненавидеть, презирать.
– Хватит.
– Из-за меня ты оказалась в опасности, принцесса. Из-за меня тебе пришлось пережить этот ад. От меня не просто одни неприятности. Я едва не убил тебя, понимаешь? – почти кричит Матвей. – Я мучил тебя, ненавидел, играл, желал смерти, а моя любовь как проклятие – принесла тебе только боль. Посмотри, до чего я дошел. До чего довел тебя. Если бы не моя игра в месть, этот скот не тронул бы тебя, неужели тебе не ясно?
Его мучает глубокое чувство вины. Радует ли меня это? Нет. Я хочу, чтобы Матвей жил не в боли, а в спокойствии.
– Он бы все равно нашел меня, как уже сделал однажды, – пожимаю плечами я, оставаясь спокойной. – Это было лишь делом времени. Я не знаю, что бы тогда со мной было. Я бы стала такой же марионеткой, как Роза? Или бы умерла? А может быть, жила бы в подвале с его картинами, сходила с ума и молила небо о смерти? Как знать, волчонок.
Он молчит. Смотрит в одну точку и молчит.
– Лучше скажи мне, как ты решился на то, чтобы обезоружить Константина, – спрашиваю я. – Ты ведь специально провоцировал его?
– Да, чтобы он подошел ко мне. Нужно было сократить дистанцию, – неохотно отвечает Матвей.
– Ты рисковал… Ведь он мог пальнуть в тебя на расстоянии. Или у тебя могло не получиться обезоружить его.
– Но ведь получилось, верно? «Самое сумасбродное решение приводит к победе» – так всегда говорил мне тренер. Эй, не прощай меня, – говорит Матвей. Не глупи. Я урод, и ты прекрасно это понимаешь.
– Я буду счастлива рядом с уродом, – улыбаюсь я. – Урод и принцесса – хорошая пара, правда?
Вместо ответа он целует мое запястье, на котором все еще остаются следы от веревок. Каждый его поцелуй – мольба о прощении.
– В конце концов, я обещал быть твоим рыцарем, – вдруг говорит Матвей, уже успокоившись.
– Да? – удивленно спрашиваю я. Воспоминания о прошлом так навсегда и остались в моем подсознании. Сны больше не снятся, и демон совсем пропал.
– И даже женился, – улыбается он и рассказывает о нашем детстве. А я сижу рядом, прижавшись щекой к его плечу, вдыхаю родной запах северного моря и озона и жмурюсь на солнце, заливающем палату.
Пока Матвей лежит в больнице, мы много разговариваем, и он рассказывает о том, как хотел отомстить той, из-за которой не стало его брата. О том, что он решил, будто это я виновата – не понял, что Габриэль обвел его вокруг пальца. О том, что его с первого дня безумно тянуло ко мне, хотя он ненавидел меня и презирал, считая хитрой убийцей. О том, что поставил в моей квартире камеры и следил за мной. О том, как разработал план с цветами и играл с моими эмоциями и чувствами, то приближая меня к себе, то отдаляя. О том, как хотел убить, но не смог, потому что полюбил меня. О том, как снова обманулся, решив, что у меня раздвоение личности. И о том, как виноват передо мной.
Наша история похожа на сказку о неправильной Золушке, которой вместо нормального принца достался оборотень. Принц Волк и Царевна Лебедь. Хорошая пара, правда?
Нет, Матвей не становится белым и пушистым у него действительно сложный характер, ему сложно быть мягким, терпеливым и всепрощающим, он не любит романтику и обожает быть собственником, но я знаю, что ради меня он способен на многое. И он постоянно доказывает мне это не словом, а делом.
С Алисой и Яной все в порядке. Как и я, они давали показания полиции. Кажется, обе пришли в себя, но я знаю, что воспоминания о той кошмарной ночи останутся с ними на всю жизнь. Я вижу отпечаток той ночи в их глазах.
Родственники увозят Яну за границу, но перед этим она все же приходит к Матвею. Не скажу, что я рада увидеть ее в его палате, но не мешаю их разговору. Просто дожидаюсь, пока она выйдет, сидя на диванчике в коридоре.
– Береги его, – говорит мне Яна.
– Буду беречь, – отвечаю я. – А ты береги себя. Все хорошо?
– Вроде бы да. Но иногда снится, что мы снова в том ужасном месте и что он… Он не умер, а жив и хочет меня убить, – признается она вдруг. – Каждую ночь просыпаюсь в слезах и постоянно думаю об этом. О том, что нас всех могло не стать. Но мой психотерапевт говорит, что со временем все пройдет у меня посттравматическое стрессовое расстройство, и я прохожу когнитивно-поведенческую терапию.
– Удачи, ты справишься, Яна. – Мой голос искренен.
– Спасибо, Ангелина.
Я знаю, что она до сих пор любит Матвея – вижу, какими глазами смотрит на него, и, наверное, даже ревную. Однако наша с ней история соперничества не похожа на те истории, о которых я читала в книгах и которые видела в фильмах. Мы не враждуем и не делим его. Понимая, что в их долгих и непростых отношениях поставлена финальная точка, она ведет себя очень достойно, не пытается вернуть его, очернить меня или плести интриги. Мы просто расходимся в разные стороны.
– Я думала, после того как Матвей совершит свою месть, он будет счастлив, – напоследок говорит мне Яна. – И я верила, что после того, как идея фикс оставит его, он вернется и у нас все будет как прежде. А он встретил тебя. Но знаешь, я даже рада, что у Матвея есть ты. Та, которая не даст ему сломаться и не сломается сама. Тебе очень идет новая прическа, – улыбается она мне и отходит к матери и брату, которые сопровождают ее. Яна теперь боится ходить одна, но я верю, что она с этим справится.
Алиса тоже чувствует себя хорошо, хотя у нее появились седые пряди, которые она закрасила, и ей выписали успокоительные лекарства и снотворное у нее полностью пропал сон. Зато Игорь, узнав, что с ней произошло, объявил, что будет с ней постоянно. При этом с папой Алисы у него то и дело возникают забавные конфликты, ведь отдавать дочь Игорю папа совершенно не хочет.А еще Алиса сделала новую татуировку – огненного феникса на ребрах. Он означает победу и возрождение из пепла. Я тоже хотела сделать что-нибудь за компанию с подругой, но вспомнила слова Матвея о том, что сейчас редкость не девушка с татуировкой, а девушка без нее, и не стала. Моя победа останется в моей душе.
Мама очень переживает, но я стараюсь оберегать ее и делать счастливее. Я – все, что у нее есть. И ближе нее у меня никого нет. Я покупаю две красивые рамочки для фотографий и вкладываю туда снимки Ангелины и Розы. Первая – маленькая, ей всего пять с половиной. Вторая – взрослая, ей больше двадцати. Но обе они улыбаются – две мертвые сестры, младшая и старшая (она родилась раньше на целых пятнадцать минут).
Рядом с ними я ставлю фотографию с моими настоящими родителями – они молоды и красивы. И фотографию с тем, кого я всю сознательную жизнь считала своим папой. Он смотрит прямо в камеру; лицо серьезно, а глаза смеются.
Для мамы я рисую портрет, который мы вешаем в гостиной. Мама говорит, что я изобразила ее слишком молодой и красивой, но я отвечаю, что именно такой ее вижу, и я нисколько не лгу. Кисти и краски становятся моим лекарством и помогают вернуться к прежней жизни. Я много учусь и так же много рисую – людей или цветы. В моей комнате всегда стоит свежий букет цветов – об этом заботится Матвей.
Страницы книги «Чувства и чувствительность» заботливо хранят розу, которую я нашла у горящего дома. Иногда, глядя на хрупкие засушенные лепестки, я разговариваю с Розой.
Она похоронена рядом с моими кровными родителями – об этом тоже позаботился Матвей. Мне безумно ее жаль; единственное, что меня успокаивает, так это то, что, по словам врачей, Роза, рухнув вместе с горящим балконом, получила смертельную черепно-мозговую травму и умерла в одно мгновение. А вот Габриэль мучился – демоны так и не спасли его.
«Легион» прекратил свое существование. Кого-то из даймонов, благодаря материалам, собранным за это время Матвеем, удалось найти и привлечь к ответственности за подстрекательство к самоубийству, хотя сделать это было сложно. А кто-то канул в Лету, растворившись в безызвестности. Дело, начатое безумным Габриэлем, закончилось полным его поражением.
Я надеюсь, что за свои грехи он варится в котле со смолой и мучается куда больше, чем его жертвы. Ради этого я готова верить и в рай, и в ад.
Стас несет наказание, но довольно мягкое, за превышение пределов самообороны, а потом исчезает в неизвестном направлении. Однако я знаю, что страдать он будет всю жизнь – из-за смерти Эллы, которую действительно любил. Спустя несколько лет Алиса поедет в Карелию и расскажет мне, что среди послушников ей попался молодой мужчина с ожогом на лице, который напомнил ей Стаса. Я надеюсь, что однажды он найдет в своей душе покой. Когда мы были в особняке Габриэля, в нем проявилось что-то человеческое. Я действительно хочу, чтобы он перестал мучиться.
Почти год я, как и Яна, хожу к психотерапевту на этом настоял Матвей. Психотерапия не становится моим исцелением, но дает мне импульс задуматься о многих важных вещах. Я понимаю, что постепенно меняюсь – я больше не та ранимая, наивная и боящаяся всего девушка, которая страшится взять в руки кисти и краски, решив посвятить себя работе с детьми, чтобы искупить свой смертельный грех. Постепенно, шаг за шагом, я иду вперед. Иду вместе с Матвеем. И хотя до волчицы мне еще далеко, но я стараюсь.
Во время одной из бесед с психотерапевтом я рассказываю ему о своем демоне, который бесследно пропал.
– Он разговаривал с вами, ваш демон? – спрашивает он меня.
Я киваю.
– То есть вы слышали его голос в своей голове?
– Не знаю, как правильно сказать, – тру я виски пальцами. – Это были не голоса, а мысли, но как будто бы не мои мысли. Чужие, отвратительные, сводящие с ума.
– Нарисуйте своего демона, Ангелина, – мягко просит психотерапевт.
Я теряюсь.
– У него нет лица.
– Нарисуйте его без лица. Нарисуйте не так, как видите, а так, как чувствуете. Это может быть любая картинка. Мне не важно, красивым получится рисунок или нет, главное – не эстетика, а то, как вы передадите ваши чувства.
– Рисовать прямо здесь?
– Здесь. Я дам бумагу, кисти и краски. А вы рисуйте то, что хочет рука, что первым придет в голову. Договорились?
И я рисую. К моему удивлению, на бумаге появляется не мерзкое чудовище, а девочка, сидящая у пруда в саду. Она смотрит на свое отражение, а позади нее, в кустах, видны чьи-то злобные водянистые глаза. Девочка не видит того, кто на нее смотрит, ей не страшно, но страшно становится мне.
– Что вы чувствуете, глядя на эту работу? – мягко спрашивает меня психотерапевт.
– Страх.
– Страх? Почему? Рисунок такой солнечный и теплый. Что вас беспокоит?
– Человек за спиной беззащитной девочки. Она играет и не видит его, но сейчас, прямо в это мгновение, он нападет на нее. И все кончится, – шепчу я.
– Что именно кончится?
– Счастливая жизнь девочки. Позади нее – настоящий монстр, просто его не видно. А она с ним не справится, понимаете? Чтобы побороть чудовище, нужно самому стать чудовищем.
И я вдруг понимаю, что все это время демоном были мои запертые воспоминания о мгновенно потерянном счастье. Демон был своеобразным защитником, скрывающим жестокие тайны в моей голове. И демон ушел, когда Габриэль пал.
Воспоминания так и не возвращаются ко мне – возможно, потому, что внутренне я не хочу этого, однако когда я узнаю о своем прошлом от других людей, когда монстр Габриэль повержен, демон испаряется. Если одно чудовище умерло, то другому незачем больше существовать.
Однажды Матвей зовет меня к себе – его тон очень серьезен, и я понимаю, что что-то случилось.
– Ты решил меня бросить? – шучу я, но на самом деле мне не смешно.
– Что за глупости, принцесса, – морщится он. Я просто хотел с тобой поговорить.
– О чем же? – спрашиваю я.
– О том ребенке, который умер из-за необходимости трансплантации, – произносит Матвей, и внутри меня все каменеет.
Я не могу разговаривать на эту тему – это запрет, табу. Раньше, едва я думала об этом, у меня начинались панические атаки, сейчас атак нет, но я просто вхожу в ступор и больше всего на свете мечтаю спрятаться, залечь на дно, как рыба, укрыться водорослями и перестать дышать. Мне до сих пор очень больно. И я все еще считаю себя убийцей.
– Нет, волчонок, говорить об этом мы не будем, отвечаю я, чувствуя, как начинаю задыхаться.
– Ты не виновата, Ангелина, – мягко произносит Матвей и накрывает мою ладонь своей. – Ты ни в чем не виновата.
– Это слова моего психотерапевта. – Я нахожу в себе силы улыбнуться.
– Ты не убивала того ребенка, и я докажу тебе это.
– Что? – шепчу я, не веря своим ушам.
– Когда этот ублюдок решил поиграть с тобой в выбор и предложил помочь мальчику или девочке, он уже знал – мальчик умер. А вот девочка была жива. Габриэль, должно быть, думал, что, если ты выберешь помощь мальчику, он скажет, что ты ошиблась – он мертв, и ты упустила свой шанс спасти живого ребенка. А если выберешь девочку – что для девочки появилась квота и нужно было помочь мальчику. Он не дал тебе ни единого шанса, принцесса. Он заранее все продумал.
Волчьи глаза Матвея спокойны, но в них снова горит огонь холодной ярости.
– А звонок? – потерянно спрашиваю я. – Он звонил и велел перевести деньги на лечение девочки…
– Скорее всего, он притворялся, что звонит. Ублюдок не перечислял денег этой малышке. Я долго думал над этим всем, искал документы и подтверждения. Это было сложно – я ведь знал только их имена и примерную дату смерти мальчика. Вот, смотри, это ведь они?
Матвей осторожно показывает мне знакомые фотографии. Да, это те самые мальчик и девочка, которых однажды показывал мне Габриэль. Я до сих пор помню их лица.
– Мальчик умер еще до вашего разговора на крыше. Девочке не поступили средства, – повторяет Матвей. – Твоей вины нет. Напротив, ты выбрала ребенка, который оставался жив, понимаешь? Ты не убийца. Убийца – он, это дерьмо, из которого однажды вылепили человека. Ангелина, ты меня слышишь? Ангелина?
Я молча встаю и иду к окну, за которым горит закат. Я смотрю на то, как солнце крадется за крыши, озаряя небо лавандовым светом.
У меня нет слез, нет никаких мыслей, нет ничего только я и закат. И Матвей, который стоит позади, закрывая меня спиной от всех невзгод.
– Какие у меня глаза? – спрашиваю я его задумчиво, когда наступает момент между закатом и сумерками.
– Чистые, – не задумываясь, отвечает Матвей.
Он собирает меня из обрывков моих страхов, из осколков разбившегося солнца, что сияло в груди, из звездной крошки снов. Он делает меня цельной и наполняет жизнью – всего лишь одним поцелуем, безмолвным признанием в любви.Всего лишь собой.
Теперь я понимаю – девушка на открытках не падала, а взлетала ввысь. В самое небо.
Когда проходит несколько месяцев, мы с мамой едем на кладбище к моим кровным родителям и сестре. У нас с собой три букета. Букеты из белоснежных лилий я кладу на их могилы, а букет из прекрасных роз – на могилу сестры. Я надеюсь, что они встретили ее и тепло приняли и теперь ей не одиноко.
Потом мы едем на могилы того, кого я считала своим отцом, и Ангелины – оказывается, они тоже похоронены рядом, только я этого не знала, раньше мама не брала меня с собой, сколько бы я ни просила.
Папе мы дарим разноцветные герберы, а Ангелине – целое облако ромашек. И я уверена, что у них тоже все хорошо. Я мысленно прошу их защищать маму. Когда мы уходим, мне кажется, что меня окликают по имени, и я оборачиваюсь, но никого не вижу – только пролетающую над нами птицу.
Нас забирает Матвей, и мы едем к его маме, которую выписали из больницы с улучшением, – знакомиться. За день до этого он сделал мне предложение руки и сердца. И я согласилась.
Теперь на моем безымянном пальце сияет кольцо, которое он мне подарил. Оно очень подходит к его кольцу в виде волка. Демоны, монстры, чудовища никого больше нет. А если они и существуют, то лишь в наших сердцах. И изгнать их может только любовь. Ее прекрасные цветы могут распуститься в душе каждого.