Владимир Захаркин (1923—2014). Ф.Э. Дзержинский в штабе левых эсеров. 1952—1954. Фрагмент. Картина изображает момент ареста председателя ВЧК левыми эсерами 6 июля 1918 года
1. «Скифство». 6 июля 1918 года — день вооружённого восстания в Москве. Когда Советская республика и сама революция повисли на тончайшем волоске и удержались буквально чудом. Между собой перессорились две главные партии Октября — большевики и левые эсеры. Последних называли ещё «скифами русской революции», по названию известного стихотворения Александра Блока «Скифы», опубликованного в феврале 1918-го в левоэсеровской газете «Знамя труда». (Кстати, Блок очень симпатизировал этой партии, и в той же газете напечатал и свою знаменитую поэму «Двенадцать»). Помните?..
Мильоны — вас. Нас — тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,
С раскосыми и жадными очами!
Александр Блок (1880—1921), невольный автор понятия «скифство»
В советской школе автор этих строк учил это стихотворение наизусть. Кстати, в прозаическом виде Блок то, что написано в стихотворении, тоже выражал, в те же дни, в своём дневнике:
«Мы широко откроем ворота на Восток. Мы на вас смотрели глазами арийцев, пока у вас было лицо. А на морду вашу мы взглянем нашим косящим, лукавым, быстрым взглядом; мы скинемся азиатами, и на вас прольётся Восток. Ваши шкуры пойдут на китайские тамбурины. Опозоривший себя, так изолгавшийся, — уже не ариец. Мы — варвары? Хорошо же. Мы и покажем вам, что такое варвары. И наш жестокий ответ, страшный ответ — будет единственно достойным человека… Европа (её тема) — искусство и смерть. Россия — жизнь».
Наверное, теперь более-менее понятно, почему левых эсеров в те дни называли «скифами», а их идеи — «скифством». :) Итак, в этот день в 1918 году первопрестольную сотрясло восстание «скифов». Но как же оно случилось?
Мария Спиридонова. Октябрь 1917. Вероятно, если бы восстание 6 июля одержало победу, то эта женщина возглавила правительство Советской России. Но едва ли надолго...
2. «Самая популярная женщина в России». Одна из ключевых фигур того рокового дня — Мария Спиридонова (1884—1941), лидер левоэсеровской партии. «Самая популярная и влиятельная женщина в России», как называл её в дни Октября Джон Рид, да так оно и было. Бывшая политкаторжанка, старая революционерка, хоть совсем и не старая в тот момент по возрасту, культовая фигура ещё революции 1905 года, когда она застрелила видного царского сановника Луженовского, а потом стала жертвой тюремного насилия.
Мария Спиридонова. 1911
Её партия вошла в двухпартийное Советское правительство, и Третий съезд Советов в январе 1918 года превратился в настоящий триумф Марии Спиридоновой. Один из дней съезда, 16 января, совпал с годовщиной её покушения на Луженовского. Владимир Ильич Ленин по случаю годовщины события торжественно преподнёс Марии Александровне букет цветов... В начале заседания произошла яркая сценка, которую стенограмма съезда описывала так:
«По открытии заседания тов. Свердлов предложил Съезду приветствовать Марию Спиридонову по поводу исполнившегося вчера 12-летия с того момента, как она стреляла в Луженовского.
— Тогда, — говорит он, — мы отрицательно относились к террору, но, так называемые общественные круги превозносили её подвиг. Теперь мы видим уже другое, мы видим, как изменилось отношение к ней, её ругают, её поносят так же, как раньше её восхваляли.
Свердлов предоставляет слово Спиридоновой для ответа.
Спиридонова произносит небольшую речь, которую собрание покрывает бурными, продолжительными аплодисментами.
— Те годы, — говорит Спиридонова, — выдвинули много таких же, как я. Я считаю большой случайностью, что я оказалась в фокусе общественного внимания. Убивая слуг Николая, мы исполняли лишь свой долг, высокое счастье служить народу. Я смиренно принимаю хвалу и отношу её к тем идеям, которым мы служим — идеям борьбы за трудовой народ и всемирное братство. «Не мне, а имени Твоему».
Спиридонова кланяется Собранию, которое приветствует её стоя».
Пожалуй, этот маленький триумф в «советском парламенте» был одной из вершин её биографии.
Либеральные сатирики видели и изображали Спиридонову примерно так:
Евгений Соколов. Открытка 1917 года с карикатурой на социалистку-революционерку
Вот более развёрнутое отношение либералов к Спиридоновой и её партии — из либерального журнала «Новый Сатирикон» за июль 1918 года:
Однако весной 1918-го разногласия левых эсеров и большевиков стали обостряться. И положение Марии Александровны к лету 1918 года было непросто, ох, как непросто. С одной стороны, умом она понимала, что политика большевиков — единственно возможная в тех условиях. Но собственная партия, отражавшая интересы крестьянства, упрямо тянула её в другую сторону. В апреле 1918-го Спиридонова запальчиво обвиняла сотоварищей в предательстве крестьянства, за то, что они вышли из Советского правительства, не поддержав Брестский мир: «Мир подписан не нами и не большевиками: он был подписан нуждой, голодом, нежеланием народа воевать. И кто из нас скажет, что партия левых эсеров, представляй она одну власть, поступила бы иначе, чем партия большевиков?».
Спиридонова до последней возможности старалась сохранить рушащийся союз двух партий. Но устоять перед напором событий не смогла. И к июлю перед ней и ЦК левых эсеров забрезжил, как казалось, выход из ситуации. Разрубить Гордиев узел, по старой эсеровской традиции, просто стрелять в, как казалось, первопричину всех бед — посланника Германской империи в Москве графа фон Мирбаха. Это разрушит тот самый Брестский мир, революционеры — и большевики, и левые эсеры — вынужденно уйдут в подполье, как прежде, а у власти вновь окажутся их лютые враги. Революционеров снова станут казнить и стрелять, но ничего! Зато ситуация упростится до чёрно-белой, и вновь станет понятной и простой, как до революции... Про себя она говорила: «Разве вы не знаете, что я из породы тех, кто смеётся на кресте... Будущее не страшит меня: оно для меня неважно, — важнее торжество идеи».
Кадр из советского художественного фильма «6 июля» (1968 год). Спиридонова с соратниками и Ленин
А либералы торжествовали, видя, что союз двух партий трещит по швам. Ещё из «Нового Сатирикона» за 1918-й:
3. Граф фон Мирбах. Следующая фигура 6 июля — посол Германской империи граф Вильгельм фон Мирбах-Харф (1871—1918). Пожалуй, он тоже заслуживает нескольких слов. Фигура, как ни странно, в этой ситуации пассивная, страдательная, поскольку он был убит по решению ЦК левых эсеров в этот день. Он мог погибнуть ещё днём ранее, когда застрелить его порывалась сама лидер партии левых эсеров Мария Спиридонова — прямо во время съезда Советов в Большом театре. Но товарищи ей не позволили. Благодаря этому граф прожил на свете лишний день... Граф, при всей его образованности и знании истории, вероятно, мало что понимал в происходящем вокруг него в 1918 году в красной республике, посреди которой он внезапно очутился. Скорее всего, он чувствовал себя как человек, оказавшийся на таинственной другой планете, среди загадочных инопланетян.
Посол Германской империи граф Вильгельм фон Мирбах-Харф (1871—1918), убитый по решению ЦК левых эсеров 6 июля 1918
Надежда Крупская сохранила такое прекрасное воспоминание: «Ильич рассказывал мне как-то о посещении его Мирбахом... Около кабинета Владимира Ильича сидел и что-то читал часовой, и, когда Мирбах проходил в кабинет Ильича, он не поднял на него даже глаз и продолжал читать. Мирбах на него удивленно посмотрел. Потом, уходя из кабинета, Мирбах остановился около сидящего часового, взял у него книгу, которую тот читал, и попросил переводчика перевести ему заглавие. Книга называлась: Бебель «Женщина и социализм». Мирбах молча возвратил её часовому».
Вольготно сидящий, а не стоящий навытяжку по струнке часовой, читающий что-то (а сидел и читал он с разрешения Ильича), которому неинтересны проходящие мимо титулованные особы, вроде самого графа, но зато интересна «женщина и социализм» — это было что-то запредельное. Это и была — революция. Её граф не понимал. Зато что он отлично понимал и в чём разбирался — так это кабальные условия Брестского мира, по которым Германия получала от России огромные территории и материальные ценности. И он неуклонно добивался их выполнения. Именно это и делало его мишенью в этой загадочной красной столице... Однако ему грех жаловаться: хоть он вряд ли это оценил, но перед смертью ему довелось пожить в самом центре настоящей страны чудес, революционной Утопии. :)
4. Яков Блюмкин. Следующая ключевая фигура хитросплетений того дня — Яков Блюмкин, убийца графа.
Яков Блюмкин (1900—1929)
Знакомый Есенина, Маяковского, Гумилёва, Мандельштама, Рериха, Троцкого, Савинкова и ещё множества знаменитых людей своего времени. Его знакомство с Николаем Гумилёвым в начале 1921 года поэтесса Ирина Одоевцева (1895—1990) описывала так: высокорослый мужчина «в коричневой кожаной куртке, с наганом в кобуре» читал по памяти гумилёвские стихи.
Николай Гумилёв (1886—1921)
«Гумилёв останавливается и холодно и надменно спрашивает его:
— Что вам от меня надо?
– Я ваш поклонник. Я все ваши стихи знаю наизусть, – объясняет товарищ.
Гумилёв пожимает плечами:
– Это, конечно, свидетельствует о вашей хорошей памяти и вашем хорошем вкусе, но меня решительно не касается.
– Я только хотел пожать вам руку и поблагодарить вас за стихи. – И прибавляет растерянно: – Я Блюмкин.
Гумилёв вдруг сразу весь меняется. От надменности и холода не осталось и следа. «Блюмкин? Тот самый? Убийца Мирбаха? В таком случае — с большим удовольствием, — и он, улыбаясь, пожимает руку Блюмкина. — Очень, очень рад...»
Гумилёв не без гордости упомянул эту встречу в стихотворении «Мои читатели» (1921):
Человек, среди толпы народа
Застреливший императорского посла,
Подошёл пожать мне руку,
Поблагодарить за мои стихи.
На первый взгляд, поразительно, что монархист Гумилёв и революционер Блюмкин так легко нашли между собой общий язык, и более того, Гумилёв превознёс в стихах его главное деяние. А с другой стороны, что тут странного? Убийство графа и возобновление войны вполне соответствовало интересам монархистов...
Но вот знакомство с другим поэтом — Осипом Мандельштамом в 1918 году — не прошло для Блюмкина столь гладко и безмятежно, в прямом и переносном смысле. Сам Дзержинский 8 июля в показаниях по делу о восстании левых эсеров говорил об этой истории: «За несколько дней, может быть, за неделю до покушения, я получил от Раскольниковой и Мандельштама (в Петрограде работает у Луначарского) сведения, что этот тип [Блюмкин] в разговорах позволяет говорить такие вещи: «Жизнь людей в моих руках, подпишу бумажку — через два часа нет человеческой жизни. Вот у меня сидит гражданин Пусловской, поэт, большая культурная ценность. Подпишу ему смертный приговор». Но если собеседнику нужна эта жизнь, он её оставит и т.д. Когда Мандельштам, возмущённый, запротестовал — Блюмкин стал ему угрожать, что если он кому-нибудь скажет о нём, он будет мстить всеми силами. Эти сведения я тотчас же передал [заместителю главы ВЧК левому эсеру] Александровичу, чтобы он взял от ЦК [левых эсеров] объяснение и сведения о Блюмкине для того, чтобы предать его суду. В тот же день на собрании комиссии было решено по моему предложению нашу контр-разведку распустить и Блюмкина пока отставить от должности. До получения объяснения от ЦК левых с.-р. я решил о данных против Блюмкина не докладывать».
Да, и — кстати! Именно Блюмкин, говорят, послужил одним из прототипов всеми любимого Штирлица.
Так выглядела роковая для графа встреча Блюмкина и Мирбаха в советском художественном фильме «6 июля» (1968)
5. «Придётся нам, видно, снова от Совнаркома перейти к ревкому». Итак, граф был смертельно ранен в посольстве. Само здание посольства изрядно пострадало от взрыва брошенной Блюмкиным бомбы.
Лев Троцкий вспоминал, как в этот день ему позвонил Ленин:
«— Знаете, что случилось? — спросил он тем глуховатым голосом, который означал волнение.
— Нет, а что?
— Левые эсеры бросили бомбу в Мирбаха; говорят, тяжело ранен...
— Дела! — сказал я, переваривая не совсем обычные новости. — На монотонность жизни мы пожаловаться никак не можем.
Лев Троцкий: «На монотонность жизни мы пожаловаться никак не можем»
— Д-да, — ответил Ленин с тревожным смехом. — Вот оно — очередное чудовищное колебнутие мелкого буржуа... — Он так иронически и сказал: колебнутие. — Это то самое состояние, о котором Энгельс выразился: «der rabiat gewordene Kleinburger» (закусивший удила мелкий буржуа)».
— А не явятся ли левые эсеры, — заметил Троцкий, — той вишневой косточкой, о которую нам суждено споткнуться...
Ленин подумал и сказал:
— Это и есть судьба их — оказаться вишневой косточкой в интересах белогвардейщины».
В.И. Ленин: «Вот оно — очередное чудовищное колебнутие мелкого буржуа... Это то самое состояние, о котором Энгельс выразился: «der rabiat gewordene Kleinburger» (закусивший удила мелкий буржуа)»
«Скоро прибыл Свердлов, такой же, как всегда.
— Ну что, — сказал он... здороваясь с усмешкой, — придётся нам, видно, снова от Совнаркома перейти к ревкому».
Яков Свердлов: «Придётся нам, видно, снова от Совнаркома перейти к ревкому»
«Для нас была неожиданностью, — признавался позднее Ленин, — та вооружённая борьба, к которой они внезапно перешли от поддержки нас на словах».
Владимиру Ильичу предстояло лично отправиться в германское посольство - приносить соболезнования и извиняться.
— Как ещё там скажешь, — сказал он, покачивая головой. — Хотел сказать «Mitleid» («сочувствую»), а надо сказать «Beileid» («соболезную»).
«Он чуть-чуть засмеялся, вполтона, — вспоминал Троцкий, — оделся и твёрдо сказал Свердлову: «Идём». Лицо его изменилось, стало каменисто-серым. Недешево Ильичу давалась эта поездка в гогенцоллернское посольство с выражением соболезнования по поводу гибели графа Мирбаха. В смысле внутренних переживаний это был, вероятно, один из самых тяжких моментов его жизни».
6. Арест Дзержинского. Следующим шагом по раскрутке ситуации стал арест левыми эсерами председателя ВЧК Феликса Дзержинского (на заглавной картине). Дело в том, что Блюмкин и его товарищи после покушения на Мирбаха скрылись, и нашли убежище в левоэсеровском отряде ВЧК в Трёхсвятительском переулке... Туда прибыл Дзержинский.
Феликс Дзержинский (1877—1926)
«Приехавши в отряд, я спросил [его командира левого эсера] Попова, где Блюмкин... Тогда подходят ко мне Прошьян и Карелин и заявляют, чтобы я не искал Блюмкина, что граф Мирбах убит им по постановлению ЦК их партии, что всю ответственность берёт на себя ЦК. Тогда я заявил, что я их объявляю арестованными и что если Попов откажется их выдать мне, то я его убью, как предателя... Подошёл тогда ко мне помощник Попова — Протопопов, схватил за обе руки и тогда меня обезоружили. Я обратился снова к матросам. Тогда входит Спиридонова и по-своему объясняет, почему нас задерживают, – за то, что мы были заодно с Мирбахом... Потом пришли Черепанов, Саблин. Этот, первый, потирая руки, радостно говорил: «У вас были октябрьские дни — у нас июльские. Мир сорван и с этим фактом вам придётся считаться, мы власти не хотим, пусть будет так, как на Украине, мы пойдём в подполье, пусть займут немцы Москву».
1918. Левый эсер Прош Прошьян (1883—1918), нарком, член Советского правительства. «Прошьян и Карелин заявляют, что граф Мирбах убит им по постановлению ЦК их партии». Любопытно, что когда Прошьян вскоре умер, то Ленин написал ему весьма сочувственный некролог
7. «За Марию снесу пол-Кремля, пол-Лубянки, пол-театра». События продолжали развиваться по нарастающей.
– Дзержинский арестован, – сообщили Владимиру Ильичу.
Эта новость потрясла Ленина. Трудно было надеяться, что первый чекист уцелеет (хотя именно так и случилось). «Владимир Ильич – нельзя сказать побледнел, а побелел, – писал Владимир Бонч-Бруевич. – Это бывало с ним тогда, когда охватывал его гнев или нервное потрясение...» Он с гневом выкрикнул:
– Власти мы не отдадим!
– Конечно, – кивнул Бонч-Бруевич.
«Сейчас же, – вспоминал Троцкий, – Владимир Ильич произносит в телефон: «А проверены ли все входы и выходы у Большого театра?»... В Большом театре проходил в это время Пятый съезд Советов. Большевики решили действовать твёрдо – арестовать всех делегатов съезда от партии левых эсеров (а их было 353 человека). (Позже, когда восстание было подавлено, почти всех арестованных отпустили. Но вот заместитель Дзержинского Александрович и ещё несколько чекистов-левых эсеров были расстреляны в ночь на 9 июля «за измену служебному долгу»).
В.И. Ленин и Мария Ульянова. За день до восстания, 5 июля 1918. Ильич с сестрой идут в Большой театр, где на Всероссийском съезде Советов предстоят жаркие дебаты с левоэсеровской оппозицией. До убийства графа Мирбаха и восстания левых эсеров остаётся один день. Над головой Ленина — рекламные плакаты оппозиционной газеты «Сын Отечества». И театральные афиши Фёдора Шаляпина и «Леда вернулась». Русская сцена жила своей жизнью, несмотря ни на какие революции...
Из очерка Константина Паустовского (1892—1968) о событиях 6 июля 1918 года:
«На пустой сцене Большого театра стояла декорация Грановитой палаты из «Бориса Годунова». Стуча каблуками, к рампе подбежала женщина в чёрном платье. Алая гвоздика была приколота к её корсажу. Издали женщина казалась молодой, но в свете рампы стало видно, что её жёлтое лицо иссечено мелкими морщинами, глаза сверкают слезливым болезненным блеском.
Женщина сжимала в руке маленький стальной браунинг. Она высоко подняла его над головой, застучала каблуками и пронзительно закричала:
— Да здравствует восстание!
Зал ответил ей таким же криком:
— Да здравствует восстание!
Женщина эта была известная эсерка Маруся Спиридонова. Так мы, журналисты, узнали о начале мятежа левых эсеров в Москве. [...]
Неизвестный художник. Эскиз декорации к драме А.С. Пушкина «Борис Годунов». Грановитая палата. 1919. На фоне подобной декорации прозвучал возглас Марии Спиридоновой: «Да здравствует восстание!»
В ответ на крик Спиридоновой все левые эсеры вынули из-под пиджаков и из карманов револьверы. Но в ту же минуту с галерки раздался спокойный и жёсткий голос коменданта Кремля:
— Господа левые эсеры! При первой же попытке выйти из театра или применить оружие с верхних ярусов будет открыт по залу огонь. Советую сидеть спокойно и ждать решения вашей участи».
Новость о том, что несколько сотен их делегатов во главе с Марией Спиридоновой арестованы прямо в здании Большого театра, довела эсеров до белого каления. «За Марию снесу пол-Кремля, пол-Лубянки, полтеатра», — пылко заявил Дзержинскому командир восставших Дмитрий Попов. А участникам своего отряда он говорил: «Мы не против Советской власти, но такой, как теперь, не хотим. Теперешняя власть — соглашательская шайка во главе с Троцким и Лениным, которые довели народ до гибели и почти ежедневно производят расстрелы и аресты рабочих. Если теперешняя власть не способна, то мы сделаем, что можно будет выступить против германца... В крайнем случае мы сметём артиллерийским огнём Кремль с лица земли».
Левые эсеры принялись обстреливать Кремль. Правда, не очень успешно: на крепость упал один-единственный пушечный снаряд. В. Бонч-Бруевич так описывал этот момент: «Нарядное солнце заливало старинные здания Кремля, поблескивая на золотоносных куполах собора. Вдруг что-то ухнуло, затрещало, заколебалось и вслед за тем посыпалось и зашуршало.
— Стреляют! Это артиллерийский выстрел! — крикнул кто-то...
Благовещенский собор был пробит...»
— Ведь они и стрелять-то не умеют! — добродушно смеялся Ленин над этой бомбардировкой. — Метят всё в Кремль, а попадают куда угодно, только не в Кремль...
8. «Выдержим ли мы до утра, товарищ?». Восставшие захватили главный телеграф и разослали по всей стране телеграммы, в которых объявили действия большевиков «вредными для советской власти вообще и правящей в настоящее время партии левых эсеров в частности»... Ленин показывал эти телеграммы Свердлову и возмущался: «Полюбуйтесь, какая самоуверенность, какая наглость. Да, да, наглость!»
Большевики могли опереться только на латышских стрелков - часть, сохранившуюся ещё от старой царской армии. Большевик Петр Стучка вспоминал: «Ленин сообщил нам, что левые эсеры восстали и что единственной вполне преданной революции воинской частью, по его мнению, является латышская стрелковая дивизия». Но даже верность этих войск внушала некоторые опасения. Латвия по условиям Брестского мира перешла под контроль Германии, левые эсеры могли сыграть на патриотических чувствах латышских стрелков. Всё, повторюсь, висело на волоске. Ленин беспокоился:
— Каково настроение латышских стрелков?.. Не поддадутся ли латышские стрелки агитации заговорщиков?
Верные правительству войска действовали очень медленно. В ночь на 7 июля Ленин с тревогой спрашивал у командира латышских стрелков:
— Выдержим ли мы до утра, товарищ?
Потом ворчал:
— Наконец-то продвигаются... Вот уж копуны... Хорошо, что у нас ещё враг-то смирный, взбунтовался и почил на лаврах, заснул, а то беда бы с такими войсками...
Вожаки восстания успели покинуть свой штаб раньше, чем его заняли латышские стрелки.
9. «В колонию нас обратить?.. Нет!..» «Партия левых эсеров, — заявил Ленин, — взяла на себя ответственность за убийство Мирбаха и поставила Россию на волосок от смерти». Немцы потребовали ввести в Москву батальон императорской армии для охраны посольства. По сути, это был новый ультиматум. Ленин, прочитав это известие, побледнел: «Чего захотели?.. А!.. Прохвосты! Вот левые эсеры добиваются своего. В колонию нас обратить?.. Нет!..»
И засмеялся... Хотя германское требование было Москвой отклонено, немцы на этот раз не решились возобновить войну.
По привычке запоминая услышанные характерные реплики простых людей, Ленин заметил: «Серая, безграмотная старушка, негодуя, говорила по поводу убийства Мирбаха: «Ишь, проклятые, толкнули-таки нас в войну!». Поэт Эмиль Кроткий (Эммануил Герман, 1892—1963), позднее известный советский острослов, в оппозиционной газете «Новая жизнь» едко высмеивал это наблюдение Ленина. Стихи назывались «Старушка»:
Опять июль. Грохочет пушка.
Воспоминанья шевеля,
Стоит недвижная старушка
У потрясённого Кремля.
Коммунистическая вера
Непоколебима, как гранит.
Она еретика — эс-эра —
Коммунистически бранит.
Мол, что за войны, — Брест-де ценен.
Ей верить в «скифство» не дано...
Сей добрый отзыв слышит Ленин
В автомобильное окно.
О, неожиданная ода!
Не оскудел народный дух.
Блажен, кто слышит "глас народа"
В невнятном лепете старух.
..............................
Гляжу назад: иные лета,
Давно забытая пора.
Взглянул — узнал: старушка эта
Стоит у Гусова костра.
С ней, знаю, всякое бывало.
Увы! и нынче, как давно,
Старушка надвое сказала, —
Хоть многим слышалось одно.
10. «Пусть займут немцы Москву». Вероятно, главный вопрос, который остался от того дня: а была ли какая-то альтернатива той советской истории, которую мы знаем из учебников? Возможно, в случае своей победы «скифы» создали бы другую РСФСР, даже другой СССР, лучший, чем тот, что нам известен? Ведь они яростно обличали большевиков за негуманность, жестокость, свирепость, за расстрелы (хотя в тот период расстрелов было ещё очень мало, даже бывший царь ещё был жив в Екатеринбурге). Например, накануне мятежа, 4 июля, эсеры устроили на Театральной площади в Москве демонстрацию, одним из главных лозунгов которой было «Долой смертную казнь!» (а ещё «Долой Мирбаха!»).
Увы, внимательное знакомство с текстами самих левых эсеров даёт однозначный ответ: ничего бы они не создали, не построили, не защитили. Не смогли бы. Никакой «более гуманной» РСФСР у них бы не вышло. Известно, куда ведёт дорога, вымощенная добрыми намерениями и благими пожеланиями. Победа левых эсеров в июле 1918-го означала бы только одно: скорый приход в Москву и Питер германских войск и триумф белогвардейцев... на развалинах уничтоженной России. Как и сказал процитированный выше Дзержинским левый эсер Донат Черепанов: «Пусть займут немцы Москву». (Этот Черепанов, кстати, годом позже, в сентябре 1919-го, устроил известный взрыв в Леонтьевском переулке, в надежде уничтожить руководство большевиков).
11. Любопытна также реакция на восстание со стороны правой буржуазной печати, ещё выходившей в те дни. Она со злорадством наблюдала, как две главные партии Октября перессорились между собой и принялись друг в друга палить из пушек. И даже потирала руки по поводу того, как круто большевики «вышибли» левоэсеров...
Некоторые правые издания просто издевались на проигравшими. Например, московская газета «Грубиян» помещала такую шутку:
«— Вы продаете рысака? А хорошо он бегает?
— Лучше любого левого эсера!»
Более развёрнуто позиция кадетских публицистов отражена в фельетоне Аркадия Аверченко в газете «Эра» за 11 июля. Вот его текст:
Мещане во дворянстве
«Хотите слышать откровение в грозе и буре? Вот оно: самая мещанская, самая глубоко-провинциальная партия - это партия большевиков.
Факты? Вот:
Ещё так недавно все мы ласково и умилённо любовались на тесную неразрывную дружбу большевиков с левыми эс-эрами:
Два голубя, как два родные брата жили,
Друг без друга она не ели и не пили...
Казалось — нет на свете такой сокрушительной силы, которая разъединила бы эти два спаянные восторженной любовью сердца.
Это была любовь Ромео и Джульеты.
Мужское начало — большевики — Ромео, женское начало, начало подчиняющееся — левые эс-эры — Джульета.
Но однажды случилась совсем тривиальная история: Ромео зашёл в спальню своей Джульеты и обнаружил там под кроватью белогвардейца.
Измена... Мало ли жён изменяют своим мужьям.
Вот тут-то и начинает делаться интересной психология мужа...
Один сорт мужей убивает изменницу и нарушителя святости очага, а потом стреляет себе в лоб.
Другой сорт — убивает только осквернителя очага, а изменницу прощает.
Третий сорт — вкладывает руки изменницы в руку осквернителя, а сам, обливаясь слезами, медленно удаляется, стремясь к гордому одиночеству...
А есть и четвёртый сорт мужей, к сожалению самый распространённый: поймав возлюбленного, такой муж долго и упорно колотит его по чему попало. Даёт пару затрещин неверной жене, выбрасывает её вещи на улицу, а потом идёт по знакомым и начинает честить неверную жену последними словами:
— Действительно! Надо было мне жениться на этой развратной дряни, давать ей моё честное имя!.. Послал мне Бог сокровище, нечего сказать: глупа, лжива и первому встречному готова на шею повеситься. У нее и родственники такие же, а брат едва ли не скупщик краденного!..
Все слушают с наружным сочувствием, а про себя думают:
— Голубчик! А где же ты раньше-то был? Чего ты раньше молчал?
— А я ей, знаете, доверял, деньги на её имя в банк положил, ключи от всех шкафов дал. Надо проверить, небось, разворовала всё.
Ну, по совести: разве большевики теперь не напоминают этого обманутого мужа: то левые эс-эры были для них, как самая любимая жена, а теперь советские публицисты честят изменницу самыми предпоследними словами:
— «Левые эс=эры, это партия политических мальчишек, партия безответственных политиканов и авантюристов».
Да ведь друзьями же были!
— «Левые эс-эры, — партия политических ничтожеств безо всяких корней и почвы в стране. И если они чем и держались, так это большевиками».
А хлеб-то — соль делили вместе?
А большевик Дзержинский прямо заявил:
— Левые эс-эры до начала сражения храбрились, но после первых же двух выстрелов с нашей стороны все побежали.
Муж с горькой улыбкой рассказывает о событиях в спальне:
— Любовничек-то после первой же плюхи сбежал, а она на колени и давай хныкать — никогда, мол, не буду — струсила, подлая, испугалась, голое ничтожество.
Дорогой мой! О ком вы так говорите? О родной жене вы так говорите, с которой делили горе и радость.
Аркадий Аверченко (1880—1925). 1913 год
Есть люди, которые, как будто, и умеют дружить и умеют быть верными друзьями.
Но пусть такой человек узнает, что друг ему изменяет, предал его — Боже, сколько ушатов мутной жижи прольётся на голову изменившего друга...
Однажды, когда я жил в провинции, квартирная хозяйка пригласила меня пить чай.
Разговорились.
— А кто живёт в этих двух комнатах?
— Мать с дочерью. Замечательные люди! Я их люблю, как своих... Благородные, деликатные - слова от них неприятного не услышишь.
— Ну, положим, — неосторожно возразил я, — вчера я сам слышал, как мать говорила дочери, что вы даёте им обеды на прогорклом масле.
Глаза хозяйки, толстой харьковской мещанки, блеснули зловеще и грозно:
— Она это сказала? Она это смела сказать?! Да где она видела хорошее масло, дрянь паршивая, спросите вы её. Сама-то с мужем за полком по ж*довским местечкам таскалась, а дочка... да, впрочем, дочку кавалеры иногда по кабакам возят — так не там ли она свои вкусы усовершенствовала. Ах, и что это за дряни теперь люди пошли!.. Она у меня то утюга клянчит, то чаю щепотку, то чёрта, то дьявола — ни в чём отказу, а теперь ей, извольте видеть, масло моё горькое! Давно она мне казалась подозрительной, эта зловонная семейка!!.
* * *
Не мне учить большевиков, но хотелось бы видеть у правящей партии больше достоинства и джентльменства, которое у настоящих людей проявляется только при тяжёлых условиях.
Изменила любимая? Ну, арестуй кого следует, разоружи, расстреляй даже, если твоё оскорблённое сердце крови жаждет... Но не кричи на всех перекрёстках, что партия эс-эров — партия наглых мальчишек, верхоглядов, политических лгунов и безответственных авантюристов, не имеющих корней в истории.
Не говори этого, ибо ты делил с ней девять месяцев политическое ложе.
Мещанство неприглядно в политике ещё больше, чем в частной жизни, и Ромео перестаёт быть Ромео, когда он кричит по адресу изменницы Джульеты:
— Эта лживая грязнуха со всяким солдатом способна мне изменить! И семья её вся такая, чтоб ей в тюрьме сгнить! А если есть тётка, то чтоб и тётке............»
Такие дела...