Михаил Зощенко
Шёл 1924 год. Врач из Германии Джордж Хаас создал и применил для лечения уремической интоксикации искусственную почку человека. Парашют с мягким ранцем в виде раскрывающегося конверта под названием «РК-3» запатентовал советский изобретатель Глеб Котельников. Метод пересадки кожной роговицы разработал советский хирург-окулист Владимир Филатов. Скончался вождь мирового пролетариата, Председатель Совета народных комиссаров СССР Владимир Ленин. Петроград переименован в Ленинград. Принята конституция СССР. Нобелевскую премию по физике вручили шведу Карлу Манне Георгу Сигбану за «Открытия и исследования в области рентгеновской спектроскопии». Голландец Виллем Эйнтховен получил в этом году Нобелевскую премию в номинации «Медицина и физиология» «За открытие механизма электрокардиограммы». В Ленинграде родилась Наталья Бехтерева, советский и российский нейрофизиолог. В США на рынок выпустили бумажный носовой платок в упаковке, а Михаил Зощенко написал рассказ «Пациентка».
В сельскую больницу Анисья приехала за тридцать верст. Выехала на рассвете и в полдень остановилась у белого одноэтажного дома.
— Хирург-то принимает? — спросила она мужика, сидевшего на крыльце.
— Хирург-то? — с интересом спросил мужик. — А ты не больна ли будешь? — Больна,— ответила Анисья.
— Я, милая, тоже больной,— сказал мужик.— Пшеном объелся... Седьмым записан.
Анисья привязала лошадь к плетню и вошла в больницу. Больных принимал фельдшер Иван Кузьмич. Был он маленький, старенький и ужасно знаменитый. Все вокруг знали его, хвалили и называли без причины хирургом. Анисья вошла к нему в комнату, низко поклонилась и присела на край стула.
— Больна, что ли? — спросил Иван Кузьмич.
— Больна я, — сказала Анисья. — То есть вся насквозь больная. Каждая косточка ноет и трясется. Сердце гниет заживо.
— С чего бы это? — равнодушно спросил фельдшер.— С каких пор? — С осени, Иван Кузьмич. С самой осени. Осенью я заболела. Как, знаете ли, супруг Димитрий Наумыч приехал из города, так я и заболела. Я стою, например, возле стола и лепешки в муке валяю. Димитрий Наумыч любил эти самые лепешки. Где-то, думаю, он теперь, Димитрий Наумыч-то? В городе он советский депутат...
— Позволь, бабонька,— сказал фельдшер,— ври, да не завирайся. Чем больна-то? — Да я ж и говорю,— сказала Анисья,— стою возле стола, кручу лепешки... Вдруг тетка Агафья, что баран, прибегает и рукой машет. «Иди, кричит, Анисьюшка, иди поскорей. Твой-то никак приехал из города и идет будто по улице с мешком и с палкой». Зашлось у меня сердце. Подкосились ноги. Стою дурой и лепешки мну... Бросила после лепешки, выбежала во двор. А во дворе солнце играет, играет. Воздух легкий. А налево, этак у хлева, желтый теленок стоит и хвостишкой мух пугает. Взглянула я на теленка — слезы каплют. Вот, думаю, Димитрий Наумыч-то обрадуется этому самому желтому теленку...
— Позволь,— хмуро сказал фельдшер,— ты дело говори.
— Я ж и говорю, батюшка, Иван Кузьмич. Не сердись только. Дело я говорю... Выбежала я за ворота. Гляжу этак, знаете ли,— налево церковь, коза ходит, петух ножкой ворошит, а направо, по самой серединке, гляжу — Димитрий Наумыч идет. Глянула я на него. Сердце закатилось, икота подступает. Ой, думаю, мать честная, пресвятая богородица! Ой, думаю, тош-ненько! А он-то идет серьезным, мелким шагом. Борода по воздуху треплется. И платье городское на нем. И в штиблетах... Как увидела я штиблеты, будто что оторвалось у меня внутри. Ой, думаю, куда ж я такая-то, необразованная, гожусь ему в пару, если он, может, первый человек и депутат советский... Встала я дурой у плетня и ногами не могу идти. Перебираю пальцами плетень и стою. А он-то, Димитрий Наумыч, депутат советский, доходит до меня мелким ходом и здоровается.
«Здравствуйте, говорит, Анисья Васильевна. Сколько, говорит, лет, сколько зим не виделись с вами...» Мне бы, дуре, мешок у Димитрия Наумыча схватить, а я гляжу на штиблеты и не двигаюсь. Ой, думаю, отвык от меня мужик. Штиблеты носит. С городскими, может, с комсомолками разговаривает. А Димитрий Наумыч отвечает басом: «Ох, говорит, какая ты есть. Темная, говорит, ты у меня, Анисья Васильевна. Про что, говорит, я с тобой теперь разговаривать буду? Я, говорит, человек просвещенный и депутат советский. Я, говорит, может, четыре правила арифметики знаю. Дробь, говорит, умею... А ты, говорит, вон какая! Небось, говорит, и фамилию не можешь подписывать на бумаге? Другой бы очень просто бросил бы тебя за темноту и необразованность».
А я стою у плетня и лепечу слова: дескать, конечно, Димитрий Наумыч, бросьте меня такую-то, что вам стоит. А он берет меня за ручку и отвечает: «Я шутку пошутил, Анисья Васильевна. Оставьте думать. Я, говорит, это так. Что вы...» Снова закатилось у меня сердце, икота подступает. «Я, говорю, Димитрий Наумыч, будьте спокойны, тоже, конечно, могу дробь узнать и четыре правила. Или фамилию на бумаге подписывать. Я, говорю, не осрамлю вас, образованного...» Фельдшер Иван Кузьмич встал со стула и прошелся по комнате.
— Ну, ну,— сказал он,— хватит, завралась... Чем болеешь-то? — Болею-то? Да теперь ничего, Иван Кузьмич. Полегче будто стало теперь. На здоровье не могу по-жаловаться... А он-то, Димитрий Наумыч, говорит: «Пошутил, говорит, я». Вроде как, значит, шутку он выразил.
— Ну да, пошутил,— сказал фельдшер.— Конечно, пошутил... Порошков, может, тебе дать? — А не надо,— сказала Анисья.— Спасибо тебе, Иван Кузьмич, за советы. Мне, конечно, теперь сильно полегчало. Чувствительно спасибо. Досвиданьице.
И Анисья, оставив на столе кулек с зерном, пошла к двери. Потом вернулась.
— Дробь-то мне, Иван Кузьмич... Где мне про эту самую дробь-то теперь узнать? К учителю, что ли, мне ехать? — К учителю,— сказал фельдшер, вздыхая, — конечно, к учителю. Медицины это не касается. Анисья низко поклонилась и вышла на улицу.
1924 г