Как известно, сэр Исаак Ньютон был до крайности добр. В его просторном сердце уживались все мыслимые и несколько немыслимых добродетелей, какие только бывают на свете. За это его обожали все, от крепостных до баронессы де'Люкк, которая за глаза называла великого сэра не иначе, как разиней и тюфяком. Добрые сытые мужики величали барина ласково, тютя. Впрочем, делали они это тоже заочно, дабы не лишиться привилегий, коих было множество.
- Модернизация деревни и просвещение мужиков, вот что подымет страну с колен, - рассуждал Ньютон, отменяя то оброк, то десятину, то другие менее известные термины. Крестьяне даже столовались у великого сэра на кухне, напрочь забыв о добывании хлеба насущного. Дошло до того, что мужики буквально сели Ньютону на шею, свесив грязные ноги в новеньких хромовых сапогах, которые тоже были одной из граней Ньютоновского великодушия. В конце концов, какой бы ни был Ньютон великий учёный, но выя его не могла вынести такой непосильной ноши, как грязноногая людская неблагодарность. Ни модернизации, ни просвещения не получалось хоть тресни. Крестьяне, получив вольную жизнь, уходили в загул, пропивались вдребезги, влипали в тёмные истории и мёрли от придавившей их свободы. Но, как Ньютон не уговаривал мужиков вернуться к труду, как не дребезжал на митингах своим трамвайным голосом, достигнутый эффект неуклонно стремился к нулю.
- Тогда, - сказал великий сэр монолитно и уверенно, - я вам больше жрать не дам. Идите вон в поля, выращивайте эту, чего вы там выращиваете. Переходим на сомообеспечение, граждане черни. Тогда и посмотрим, кто тут тюфяк.
Мужики сначала не поверили. Как же это так, чтоб ихний барин, тютя, да такого строгача ввёл.
- Пущай, - говорили, - недельку побесится, потом ещё сам придёт звиняться, мякгосердный.
А Ньютон на фазенде заперся и мучается совестью. Как же мужики без трюфелей да без свиных потрохов в сливочном соусе проживут? Но потом взял себя в руки, окреп душевно и решил держать марку до конца, пускай бы совесть его на обед целиком сожрала.
Пока великие заботы посещали великую голову великого учёного, его не менее великий аппетит взыграл, что называется, всеми красками. Да ещё и полуштоф коньяку добавил своё. Решил Ньютон шашлычок зажарить. А мясо ладное такое, сам мариновал, ни тебе прожилки, ни плёночки, и жира ровно столько, сколько надо. А лучок крымский просолился начисто, так что хоть сырым на закуску употребляй. А помидорки в маринаде так ровно нарезаны и все кусочки один к одному, как братья-близнецы. У великого учёного сэра даже ухнуло что-то внутри, пока он мясо нанизывал. И тут дух пошёл шашлычный, такое благоухание, что каким сытым не будь, а живот милости запросит. Есть в мире два аромата, которые просачиваются сквозь самые непросачиваемые преграды и безошибочно находят все носы в округе, маня их обладателей, подобно тому, как сирены своими голосами манили мореплавателей. Аромат свежей выпечки и аромат шашлыка, вот два роковых соблазнителя и голодного, и сытого.
Вот этот второй аромат и стал ползти сквозь щели в заборе, замочные скважины, печные заслонки прямо пред ясны носы изголодавшихся крестьян. Надо сказать, ситуация обострилась ещё и тем, что уже не меньше трёх или четырёх, а, может, и всех пяти часов не вкушали крестьяне пищи с барского стола. И, наравне с парфюмерией шашлыка, в атмосфере отчётливо стал проступать чёрный угольный смрад народного бунта. Голод и обида вели мужиков на невиданное до селе дело. Схватив у кого что было, они плотной толпой стояли у монументального забора и выкрикивали лозунги.
- Да здравствует революция! - кричали одни, потрясая топорами.
- Свобода, равенство, братство! - кричали другие, размахивая вилами.
- Людям труда - достойную жизнь! - вопили третьи, грозясь свернутыми в тугой ком кулаками.
- И шашлык! - добавляли четвёртые к каждому лозунгу, потрясая какими-то то ли торшерами, то ли канделябрами, то ли керосинками.
Получалась какая-то буффонада. Да здравствует революция и шашлык, братство и шашлык, достойная жизнь и шашлык.
- Слышь, которые с торшерами, - кричали те, что с топорами, - а ну не трожь революцию своим шашлыком, а то в морду огребёте!
- Ага, - вторили топорщикам виловщики и кулачники, - кончай, братцы, балаган, а то живо вас измордуем!
- А мы не с торшерами, мы с канделябрами, - кричали в ответ жаждущие шашлыка, - мы жрать хотим, нам на политику плевать.
- Да хоть с канделябрами, хоть с керосинками, а морды мы вам свернём! - кричали объединившиеся крестьяне на своих изголодавшихся по шашлыку собратьев.
Уже топоры, вилы и тугие кулаки нависли над торшерами, и вот-вот должна была свершиться настоящая гражданская война, но неожиданно в приоткрытую дверь высунулось несколько шампуров с шашлыком и два штофа коньяку.
- Передавайте дальше, товарищи, - задребезжал из-за двери трамвайный голос Ньютона, - тут на всех хватит.
Через час народный бунт полностью рассосался, забыв свои светлые идеалы вместе с голодом. А Ньютону потом орден дали за заслуги перед отечеством.