В тех землях жило племя одержимых.
Безвестная, в глубинах человека
Таится демоническая сила:
Подавлена людским законом сердца,
Устрашена владычным взором Мысли,
Она лишь дышит тяжко, но однажды
В души пожаре и землетрясеньи
Восстать способна, ночь призвать родную
И свернув разум, жизнь поработить,
В Природы содрогнувшуюся землю
Свое копыто жуткое впечатать:
Их сутью пламенной была та сила.
Чудовищная мощь, свирепый бог,
Суровый к сильным, беспощадный к слабым,
Взирал на лютый мир, что создал он,
Сквозь каменные веки идефикса.
Вином алчбы жестокой опьяненный,
Впивал он с дрожью сладкой муки ближних
И музыке внимал смертей и бедствий.
К борьбе за власть свелись вся честь, все благо:
Он жаждал Злом заполонить весь мир
И с партией своей тоталитарной
Обречь судьбе жестокой всех существ,
Всем навязать один стандарт и план
Под мертвым гнетом черной диктатуры.
На улицах, в домах, в судах, в советах
Встречал он* тварей в облике людском,
Что за высокопарными речами
Скрывали низость нелюдей гнуснейших,
Ничтожней пресмыкающихся гадов.
Высокий разум - дар под стать богам
Для постиженья высоты небесной
Лишь умножал своим премудрым блеском
Природы их чудовищную мерзость.
И часто на опасном повороте
Вдруг с радостью узнав знакомый лик,
Надеясь различить во взгляде свет,
Он*, упрежденный тайным оком духа,
Ловил в глазах нежданный отблеск Ада
Иль постигал глубинным зорким чувством
В обличьи благородном и прекрасном
Суть оборотня, беса, вурдалака.
Надменность хладной камнесердной силы,
Могучая, царила, подчиняла,
Заверена законами Титана, -
Громадный смех жестокости гигантской
В веселии неистовых, свирепых
Деяний кровожадного насилья.
В том логовище мыслящих зверей
Неведома была любовь иль жалость,
Ни грамма доброты иль милосердья -
Лишь силы власть циничной и огромной
С приспешниками - жадностью и злобой:
Никто не помогал страданью здесь,
Никто не выручал и не спасал,
Сопротивляться ни один не смел
Иль словом поддержать великодушным.
Тьма возглашала лозунги свои
На целый мир, вооружена эгидой
Жестокосердной мощи тираничной,
Эдикты пела своей жуткой власти,
Скрепляя их печатью крови, пытки.
И разум смолк в тиши тупой и рабской
Иль повторял заученные догмы,
Пока, возведена в священный сан,
Как Пастырь добрый, наставляя паству,
Царила Ложь в сердцах благоговевших,
В них насаждая верованья, культы,
Что упорядочили смерть живую,
На алтаре вранья заклали душу.
Все жили здесь в обмане иль обманом,
Служа тому, что их самих дурманит:
В душившей атмосфере гибла правда.
Убогость - в радость верила свою,
А страх и слабость упивались жадно
Всей горькой глубью низости своей;
Все низменное, грязное, ничтожное,
Все серое, убогое и жалкое
В довольстве вялом прозябало здесь,
Вдыхая воздух, для себя естественный,
Не грезя о божественном спасении:
Народ пучин надменный насмехался
Над высотою светлых состояний
И солнце презирал и отвергал,
Отгородясь глухой стеною мглистой,
Тьмы автократия изгнала свет;
Храня упорно собственную серость,
Она провозглашала свой стандарт
Блистательным и уникальным типом,
Свой утоляла глад мечтою вора,
Свой рабства крест короной объявляла,
Чтоб только прозябанье продолжать
В угрюмой автономии суровой.
Медноязыкий рев из бычьей глотки,
Как гром, Пространство полнил, лют, бесстыден,
И всем, кто истине внимать посмел,
Грозил жестоко, завладеть пытаясь
Слухом, им сокрушенным, безраздельно.
Согласье оглушенное невольно
И молча отдавало голос свой;
И выкрики хвастливых догм в ночи
Душе, что прежде божеством считалась,
Но пала, яростно внушали гордость
Пучинной абсолютностью ее.
*Он - от лица Странника ведется описание мира Гегемона.
Шри Ауробиндо, фрагмент из поэмы " Савитри "
Переводчик Ритам Дмитрий Мельгунов.