Головченко Н.Н. Предметный комплекс одежды в составе Новообинцевского "клада" // Новое краеведение. Место и роль музеев в социокультурном пространстве России: материалы всероссийской (с международным участием) научно-практической конференции, посвященной 200-летию Алтайского государственного краеведческого музея. Барнаул, 25-28 июня 2023 г. Барнаул: ООО "Азбука", 2023. С. 337-346.
Аннотация. Статья посвящена изучению предметного комплекса одежды Новообинцевского «клада», случайно найденного в 1980-м г. на территории Алтайского края. Показано, что в Новообинцевском собрании, как и в большинстве других кладов, которые были обнаружены на юге Западной Сибири, представлены элементы наборных поясов – пряжки, бляхи, обоймы. Сделан вывод о том, что «скифский» компонент Новообинцевского «клада» представлен набором раритетов – древних артефактов, которые использовались в более позднее время, и раритетных реплик – изделий, изготовленных по архаичным образцам. Адаптивный характер предметов, вошедших в одно ритуально использованное собрание, свидетельствует о трансформации практики символического обращения с поясными наборами населения Верхнего Приобья эпохи раннего железа с учетом культовых предпочтений носителей кулайской археологической культуры.
Ключевые слова: Верхнее Приобье, Новообинцевский «клад», предметный комплекс одежды, поясная фурнитура, ритуальные действия.
Благодарность: Автор выражает признательность кандидату исторических наук, заведующему отделом развития Алтайского государственного краеведческого музея О.Г. Филипповой за предоставленную возможность работы с материалами Новообинцевского клада.
Новообинцевский «клад» – одна из жемчужин собрания Алтайского государственного краеведческого музея (рис. 1). Он был обнаружен летом 1980 года школьниками В.Ф. Петуховым и Н.И. Гуляевой на северной окраине с. Новообинцево Павловского района Алтайского края в 70 км от г. Барнаула. Обстоятельства его обнаружения случайны – школьники заметили торчащий из обнажения обрыва наконечник стрелы, руками разгребли землю и извлекли из условий залегания несколько десятков бронзовых изделий. После чего вещи сразу же разошлись среди школьников и только позже, стараниями учительницы Л.В. Луценко они оказались собраны и переданы в краеведческий музей. В 1983 г. местонахождение «клада» было осмотрено В.Б. Бородаевым, который и ввел данное собрание в научный оборот [1, с. 97].
Новообинцевский «клад» может быть рассмотрен в числе таких памятников IV–III вв. до н.э. бассейна Верхней Оби как Чудацкая Гора, Новосибирский могильник и Березовый Остров, «отражающих период раннего проникновения носителей кулайской археологической культуры на территорию Верхнего Приобья» [1; 2, с. 93]. В нем нашли отражение эпохальные процессы интенсивного взаимодействия различных культурных традиций. Это, если предполагать целенаправленное комплектование «клада» (а в пользу данного утверждения свидетельствует наличие в его составе всех фрагментов некоторых сломанных изделий), позволяет рассматривать его как важный и своеобразный источник для изучения костюма и ритуальных практик древнего населения Южной Сибири. Целью настоящего исследования является анализ и интерпретация предметного комплекса одежды, обнаруженного в составе Новообинцевского «клада».
Среди 27 предметов Новообинцевского «клада» (рис. 1), ныне хранящихся и экспонируемых в Алтайском государственном краеведческом музее (всего выявлено ок. 40 предметов), 10 ед. (37,04%), вероятно, имели отношение к одежде, прежде всего к поясной фурнитуре (рис. 1, 1, 2, 17, 18, 19, 21, 22, 23, 24, 25) [Бородаев, 1987]. Среди них необходимо отметить следующие изделия.
Круглая бляха с петелькой на обороте (рис. 1, 23), диаметром 5,2 – 5,3 см. Выпуклая вершина которой немного смещена относительно центра окружности, а петля имеет треугольную форму. Внешняя поверхность отшлифована, внутренняя бугристая. Край бляхи в нескольких местах обломан в древности.
Круглая бляха диаметром 3,1 см. Петля треугольной формы несколько смещена в сторону от центра окружности, внешняя поверхности бляхи гладкая, а внутренняя шероховатая (рис. 1, 18).
Круглая бляха диаметром 5,8 см выпуклой формы с треугольной петлей на обороте, ее края оформлены в виде двух выступов (рис. 1, 17).
Плоская «бляха» округлой формы диаметром 5,9 – 6,3 см с каплевидным отверстием. Одна ее плоскость чистая, другая – покрыта слоем рыхлой патины. С обеих сторон видны многочисленные царапины. Вслед за учетной документацией Алтайского государственного краеведческого музея Е.А. Радовской не без оснований предложена интерпретация данного изделия как зеркала (рис. 1, 24) [3, с. 129].
В своей статье В.Б. Бородаев упомянул еще об одной круглой бляхе диаметром менее 3 см, на которой якобы было нанесено какое-то изображение [1, с. 104], но она в музей не поступила.
Поясная пряжка со шпеньком и геральдическим изображением, выполненным в скифском зверином стиле (рис. 1, 19), размерами 6,7х5,1 см. Фигуры животных образующих контур пряжки плохо идентифицируемы с конкретными стилистическими образами, при этом одна немного больше другой, что придает предмету определенную асимметрию. Изделие повреждено. Оно имеет три покрытых патиной разлома: контур пряжки надломлен и немного разведен у хвоста левого животного, второй разлом проходит по передним лапам, третий – по задней лапе правого зверя. Край внутреннего отверстия от передней ноги левого животного до разлома на хвосте заглажен и зашлифован. На основе анализа стилистики изображения и привлечения массы аналогий В.Б. Бородаев относит данное изделие к «ранним образцам пряжек такого типа» и датирует ее концом V–III вв. до н.э. [1, с. 105].
Поясная обойма грубой отливки из «пористой бронзы» размерами 4х4 см (рис. 1, 22), имеет местами зашлифованную поверхность, неровные, но заглаженные края. Подобные предметы датируются в достаточно широком хронологическом диапазоне VI–I вв. до н.э.
Подпрямоугольная поясная пряжка размерами 5,7х4,3-3,6 см (рис. 1, 21), описанная В.Б. Бородаевым как «панцирная пластинка» [1, с. 106], имеет деформированное центральное отверстие по правому краю и четыре отверстия по углам изделия. На лицевой поверхности пряжки читаются рудименты роговой поверхности, заготовки в виде одинарной пластины из рогового ответвления, по оттиску которой была осуществлена отливка изделия.
Предположительно, в качестве подвесных элементов костюма могли использоваться и еще две фрагментированные отливки, выполненные в кулайском стиле. Одна из них интерпретирована В. Б. Бородаевым как антропоморфная с утраченными головой и руками, «солярная символика» которой по мнению исследователя очевидна [1, с. 101] (рис. 1, 2). Другая, своим утолщенным нижним основанием напоминает центральное антропоморфное культовое изображение, но исполнено в иной технике и сильно фрагментировано (рис. 1, 1).
Комплектация Новообинцевского «клада» весьма оригинальна. Вероятно, не будет ложным суждение, что его содержательной основой является бронзовое антропоморфное изображение с разведенными в сторону руками (рис. 1, 20). Все остальные атрибуты «клада» на его фоне представляются лишь сопутствующими аксессуарами, основной массив которых составляют наконечники стрел. В пользу данного суждения свидетельствует тот факт, что этот предмет фактически единственный в составе коллекции имеет симметричную форму (асимметрия представлена только косым изображением на лице персонажа, неравномерным расположением точек-«бусин» и несколько различающимися контурами личин на ладонях) и не имеет на себе явных следов повреждения или грубого литейного брака.
В данном отношении примечателен и экстерьер центрального бронзового антропоморфного культового изображения (рис. 1, 20). На его лице прерываясь линией носа ассиметрично изображена татуировка или шрамирование. На голове обозначен головной убор с вероятным символическим изображением мирового дерева [1, с. 109-110], подобные уборы известны по этнографическим собраниям сибирской шаманской атрибутики. На груди очень схематично показаны бусины оплечья. Условно можно выделить четыре ряда бусин: первый из четырех точек-«бусин», второй из трех, третий из четырех и четвертый из одной. На правой руке между туловищем и ладонью-личиной заметны еще две точки. Из специальной литературы известны случаи обнаружения в кулайских погребениях бусин в сходных тафономических контекстах [4, с. 13-14]. Осторожно можно предположить, что на персонаже передана не распашная одежда с рукавами без воротника.
Изображение антропоморфа может быть трактовано как поясное, так как пояс и ноги на отливке никак не обозначены. В данном отношении, вероятно, не случайно наличие в составе «клада» значительного числа предметов поясного набора.
В составе Новообинцевского собрания известны две сильно отличающиеся друг от друга поясные пряжки: первая – ажурная со шпеньком, вторая – пластинчатая (рис. 1, 19, 21). В археологии Верхнеобского бассейна эпохи раннего железа и рубежа эр засвидетельствованы случаи фиксации наборного пояса двумя пряжками, однако, в основном в таком случае пряжки бывают однотипными [5, с. 119]. Разнотипность пряжек, а также некоторая чрезмерность предметного комплекса для одного элемента одежды позволяет предположить наличие в составе клада фурнитуры нескольких поясов.
Как представляется, речь может идти о трех комплектах (по числу антропоморфных фигур в составе «клада»): поясе с ажурной пряжкой, поясе с пластинчатой пряжкой и поясе с зеркалом. Фурнитурой для первых двух могли служить круглые бляхи и обойма. Один из этих ремней, вероятно, символизировал «тяжелый» воинский пояс и включал в свой состав обойму (рис. 1, 22), к нему подвешивалось миниатюрное изображение меча (рис. 1, 27). Другой пояс был «легкий» стрелковый, в комплекте с ним шли наличествующие в «кладе» наконечники стрел. Круглые бляхи могли располагаться на любом из них. Третий пояс, вероятно, представлял собой простую опояску, к которой подвешивалось зеркало. Женские погребения с зеркалами у тазовых костей и без элементов наборных поясов выявлены практически на всех крупных исследованных некрополях Верхнего Приобья второй половины I тыс. до н.э.
В гендерном отношении состав «клада» достаточно однороден, все его собрание связано с мужской атрибутикой, за исключением несколько амбивалентного зеркала. Впрочем, для эпохи раннего железа Верхнего Приобья известно определенное количество мужских погребений с «женским» (серьги, зеркала, заколки, курильницы) инвентарем [6].
Помещение двух поясов (стрелкового и воинского) при одном погребенном засвидетельствовано в достаточно богатых погребениях Верхнего Приобья эпохи раннего железа, так же как известны случаи приклада только одного из них. При этом в материалах памятников фиксируется обряд символической деструкции поясного набора и его элементов [7].
Примечательно, что практически все предметы, входящие в состав Новообинцевского «клада» также несут на себе следы повреждения или литейного брака. Деформированы изображения в кулайском стиле, наконечники стрел, ажурная пряжка, миниатюрная модель меча, круглая бляха, зеркало. На гладких поверхностях предметов присутствуют многочисленные царапины, в том числе повдоль или поперек пересекающие все изделие (например, см. рис. 1, 21). Вероятно, деструктивный характер рассматриваемого собрания в какой-то степени связан с его культурно-хронологической многокомпонентностью.
Раритетом в собрании «клада» представляется массивная бронзовая поясная обойма. Подобные вещи получают хождение среди населения Верхнеобского бассейна примерно с VI в. до н.э. и бытуют вплоть до рубежа эр [5, с. 121, рис. 34, 6, 7]. В значительном количестве они известны и на памятниках сопредельных территорий, включая древние вещи в составах более поздних Хакасских кладов [8, с. 81; 9, с. 92-93; 10, с. 125].
К числу раритетов принадлежит и пряжка с геральдическим изображением в зверином стиле, датируемая V–III вв. до н.э., образцы которых хорошо известны по материалам некрополей рассматриваемого региона. Приведенная В. Б. Бородаевым датировка на фоне ярких стилистических параллелей и массовости находок геральдических поясных пряжек в памятниках IV–II вв.
до н.э. особых возражений не вызывает [1, с. 104-105; 11, рис. 116].
С IV вв. до н.э. может датироваться и пластинчатая поясная пряжка, изготовленная по лекалам роговых изделий, имеющих широкое распространение как в Верхнеобском регионе, так и на территории Южной Сибири в целом [12, табл. LXX, 10; 13, табл. XL, 9-13; 14, рис. 23; 15, табл. XXXVI, 19-20; 16, рис. 130, 4] (рис. 3).
Можно согласиться с мнением Ю.В. Ширина о том, что выбор сырьевой основы для предметов, вошедших в состав «клада», определялся требованиями культового характера [17, с. 55]. Однако вряд ли правомерно в след за исследователем ставить вопрос о влиянии на датировку «культурно-хронологической изолированности» Новообинцевского «клада» [17, с. 55].
Интегративный характер рассматриваемого комплекса отчетливо заметен не только в предметном комплексе поясной фурнитуры, вошедшей в его состав, но и в экстерьере миниатюрного меча, датированного В.Б. Бородаевым IV–III вв. до н.э. [1, с. 106]. Тоже суждение правомерно и в отношении наконечников стрел со специфически деформированными шипами, некоторые из которых по хорошо датированному образцу из Быстровки-2 могут быть отнесены к тому же времени [18, с. 99; 19, с. 63, рис. 22].
Предложенная В.Б. Бородаевым датировка Новообнцевского «клада» IV–III вв. до н.э. признается большинством исследователей. Однако, в последнее время она была оспорена Ю.В. Шириным [17; 20], предложившим датировать его рубежом эр (данная датировка отражена и в новом издании «Истории Алтая» [21, с. 278]).
В подтверждение своих доводов Ю.В. Ширин указывает на возможность привлечения саргатских и поздних тесинских параллелей для анализа обнаруженной в составе «клада» прорезной обоймы [17, с. 55], но игнорирует их находки в погребальных комплексах эпохи раннего железа Верхнеобского бассейна, например, на Новотроицком некрополе [5, с. 121, рис. 34, 6, 7].
Справедливо указывая на сомнительность использования миниатюрной модели меча в качестве одного из основных хроноиндикаторов «клада» автор заключает: «изготовление моделей оружия для использования в обрядовой практике не характерно для культур Южной Сибири IV–III вв. до н.э.» [17, с. 55-56]. Однако данный тезис в свою очередь может быть оспорен фактами обнаружения миниатюрного вооружения в погребальных комплексах Верхнего Приобья и сопредельных территорий [22] (рис. 4).
Обсуждение датировки «клада» по входящем в его состав наконечникам стрел, предпринятое В.Б. Бородаевым и Ю.В. Шириным [1; 17, 20], представляется весьма интересным, но слабо релевантным, вследствие привлечения для их атрибуции аналогий из типологически датированных комплексов. Гораздо большее значение, по нашему мнению, имеет факт обнаружения так же, как и в Новообинцевском собрании деформированного наконечника стрелы в хорошо датированном естественнонаучными методами комплексе из Быстровки-2 [18, с. 99; 19, с. 63, рис. 22].
Несколько отдаленными представляются приведенные Ю.В. Шириным аналогии новообинским поясным пряжкам из ордосских бронз и материалов тесинских кладов, а также из открытого комплекса Айдашинской пещеры [17, с. 56]. В Хакасских кладах и айдашинских древностях надежно фиксируется пласт раритетов и раритетных реплик [23, с. 120-121].
Можно согласиться с мнением Ю. В. Ширина о том, что не стоит переносить датировку импорта на комплексы, в которых они найдены [20]. Но проблема в том, что в Новообинцевском «кладе» явных импортов нет, есть изделия адаптивных форм.
Адаптивный характер предметов, вошедших в ритуально использованное Новообинское собрание, свидетельствует о трансформации практики символического обращения с поясными наборами населения Верхнего Приобья эпохи раннего железа с учетом культовых предпочтений носителей кулайской археологической культуры.
Даже если датировать время сокрытия «клада» II в. до н.э. – II в. н.э., не стоит омолаживать вещи входящие в его состав. Фактологическим материалом указывающем на упомянутое «раннее проникновение кулайцев в Верхнее Приобье» служит не факт сокрытия собрания ритуальной атрибутики (она ведь изготавливалась не одномоментно для символической деструкции и захоронения), а факт бытования с IV в. до н.э. среди населения Верхнего Приобья вещевого комплекса имеющего смешанные (адаптивные) черты и вошедшего в «клад». Последний синтез отражает известную для рассматриваемого региона традицию адаптации транскультурного и инокультурного предметного комплекса в ритуальных практиках.
Суждение о том, что раритеты («антиквариат») могут бытовать в условиях культурной изоляции населения более длительное время, для юга Западной Сибири вряд ли обосновано, поскольку на этой территории имеются очень ограниченные возможности для существования районов, полностью изолированных от влияния с сопредельных территорий. Для Верхнеобского региона с его явно выраженной поликультурностью развития такая тенденция практически исключена [19, с. 65].
Использование археологических предметов в ритуальной практике коренного населения Западной Сибири и неоднократные находки раритетов в погребальных и культовых комплексах древности – отражение фиксируемой устойчивой традиции. Новообинцевское собрание – еще одно ее подтверждение.
В то же время Ю.В. Шириным предложена интерпретация новообинцевской находки как «культового места» [20], что, учитывая аналогии ему из Кулайского, Саровского, Холмогорского, Сайгатинского и иных собраний культовой кулайской металлопластики возражений не вызывает.
Такие вводные данные как: захоронение вещей в достаточно глубокой яме [1, с. 97], которая после совершения каких-то обрядовых действий была засыпана; комплектация инвентаря, сходная с набором вещей, обычно помещаемым в погребения; наличие в комплексе бронзовых антропоморфных изображений, заставляет предположить, что Новообинцевский «клад», вероятно, не совсем клад, а достаточно распространенное в кулайской культуре погребение ритуальной атрибутики. Захоронение ритуальных антропоморфных изображений совместно с их символическим предметным комплексом одежды хорошо известный обряд для последующих эпох таежной зоны Западной Сибири [24, с. 41-48; 25, с. 54-65]. Новообинцевский «клад» пока самый южный и, возможно, ранний из подобных культовых комплексов.
Источники и литература:
1. Бородаев В. Б. Новообинцевский клад // Первобытное искусство. Антропоморфные изображения. – Новосибирск: ИИФиФ СО АН СССР, 1987. – С. 96-114.
2. Бородовский А. П. Вопросы реконструкции культурно-исторических процессов и их хронологии в лесостепном Приобье эпохи раннего железа (по материалам датирования Быстровского некрополя) // Археология, этнография и антропология Евразии. – 2015. – Т. 43. – №2. – С. 87-96.
3. Нарудцева Е. А. Формирование коллекции металлических зеркал в собрании Алтайского государственного краеведческого музея // Полевые исследования в Верхнем Приобье, Прииртышье и на Алтае (археология, этнография, устная история и музееведение). – 2021. – №16. – С. 126-131.
4. Троицкая Т. Н. Кулайская культура в Новосибирском Приобье. – Новосибирск: Наука, 1979. – 124 с.
5. Головченко Н. Н. Предметный комплекс одежды населения Верхнеобского бассейна эпохи раннего железа. – Барнаул: АлтГПУ, 2022. – 374 с.
6. Троицкая Т. Н. Явление травестизма в скифо-сибирском мире // Скифо-сибирский мир: Искусство и идеология. – Новосибирск: Наука, 1987. – С. 59-63.
7. Головченко Н. Н. Предметный комплекс одежды в погребальной обрядности населения Верхнего Приобья эпохи раннего железа // Stratum plus. Археология т культурная антропология. – 2022. – №3. – С. 337-358.
8. Бородовский А. П., Ларичев В. Е. Июсский клад: (Каталог коллекции). – Новосибирск: ИАЭТ СО РАН, 2013. – 120 с.
9. Бородовский А. П., Оборин Ю. В. Клады и тайники бронзовых предметов с железными инструментами гунно-сарматского времени со Среднего Енисея // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. – 2018. – Т. 17. – № 7: Археология и этнография. – С. 86-98.
10. Бородовский А. П., Оборин Ю. В. Котлы и клады Среднего Енисея эпохи раннего железа // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. – 2021. – Т. 20. – № 7: Археология и этнография. – С. 121-134.
11. Шульга П. И., Уманский А. П., Могильников В. А. Новотроицкий некрополь. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 2009. – 329 с.
12. Кубарев В. Д. Курганы Уландрыка. – Новосибирск: Наука, 1987. – 300 с.
13. Кубарев В. Д. Курганы Юстыда. – Новосибирск: Наука, 1991. – 190 с.
14. Кубарев В. Д. Курганы Сайлюгема. – Новосибирск: Наука, 1992. – 220 с.
15. Троицкая Т. Н., Бородовский А. П. Большереченская культура лесостепного Приобья. – Новосибирск: Наука, 1994. – 184 с.
16. Фролов Я. В. Погребальный обряд населения Барнаульского Приобья в VI в. до н.э. – II в. н.э. (по данным грунтовых могильников). – Барнаул: Азбука, 2008. – 479 с.
17. Ширин Ю. В. О ранних кулайских памятниках Верхнего Приобья // Российская археология. – 2004. – №2. – С. 51-60.
18. Бородовский А. П. Хронологические парадоксы вещевого комплекса Быстровского некрополя эпохи раннего железа // Евразия: культурное наследие древних цивилизаций. – 2004. – Вып. 3. – С. 98-101.
19. Бородовский А. П. Традиционные и естественнонаучные методы датирования погребальных комплексов (по материалам Быстровского некрополя эпохи раннего железа): учеб.-метод. пособие. – Новосибирск: НГУ, НГПУ, ИАЭТ СО РАН, 2009. – 90 с.
20. Ширин Ю. В. Импорт рубежа эр в комплексах Западной Сибири и его значение для хронологии // Stratum plus. Археология т культурная антропология. – 2016. – №4. – С. 35-55.
21. История Алтая: в 3-х т. Т. 1: Древнейшая эпоха, древность и средневековье. – Барнаул: Изд-во Алт. ун-та; Белгород: Константа, 2019. – 392 с.
22. Borodovskiy A. P. Artefacts of Violence of the Bronze and Copper Ages in the South of Western Siberia // Global Journal of Human-Social Science (B). – 2021. – Volume XXI. – Issue I. – Version I. – P. 11-25.
23. Головченко Н. Н. Предметный комплекс одежды в составе Июсского клада // Археология, этнография и антропология Евразии. – 2022. – Т. 50. – №1. – С. 116-125.
24. Чиндина Л. А. Могильник Рёлка на Средней Оби. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 1977. – 193 с.
25. Чиндина Л. А. История Среднего Приобья в эпоху раннего средневековья (рёлкинская культура). – Томск: Изд-во Том. ун-та, 1991. – 184 с.
26. Бородовский А. П. Древний резной рог Южной Сибири (эпоха палеометалла). – Новосибирск: Изд-во ИАЭТ СО РАН, 2007. – 176 с.
N. N. Golovchenko
Altai State Pedagogical University, Barnaul
The subject complex of clothing as part of the Novoobintsevo «hoard»
Annotation. The article is devoted to the study of the subject complex of clothing of the Novoobintsevo «hoard», accidentally found in 1980 on the territory of the Altai Territory. It is shown that in the Novoobintsevo collection, as in most other treasures that were discovered in the south of Western Siberia, elements of typesetting belts are presented – buckles, badges, clips. It is concluded that the «Scythian» component of the Novoobintsevo «hoard» is represented by a set of rarities – ancient artifacts that were used at a later time, and rare replicas – products made according to archaic patterns. The adaptive nature of the objects included in one ritually used collection testifies to the transformation of the practice of symbolic treatment of the belt sets of the Upper Ob region population of the Early Iron Age, taking into account the cult preferences of the carriers of the Kulai archaeological culture.
Keywords: Upper Ob region, Novoobintsevo «hoard», complex of clothing, belt accessories, ritual actions.
Acknowledgment: The author expresses his gratitude to Candidate of Historical Sciences O.G. Filippova, Head of the Development Department of the Altai State Museum of Local Lore, for the opportunity to work with the materials of the Novoobintsevo hoard.