Артос на резком выдохе встал с покрытого шкурой деревянного чурбана, нагнулся за курдюком с водой, жадно ополовинил его и принялся говорить. Говорить ему было тяжело. Он почти оправдывался. Оправдывался перед одним из тех, кто когда-то поверил в него едва ли не с самого рождения, верил и далее – в юного аллтуда, вдруг объявленного военным дуксом Придайна. Артос почти оправдывался, перед тем, кто не раз спасал его жизнь в битвах и в пору перемирий. Морвран был одним из тех, с кем вместе был создан Круг Дракона, тем, кто всегда говорил Артосу правду в лицо и никогда не ждал своей очереди на возможность высказать мнение. И теперь этот давно знакомый пристальный, немигающий взгляд снова сверлил его.
– Франки, – начал Артос, – могучие, хищные франки в этом поколении покорили почти всю Галлию. К счастью, Арморика ещё держится. Но поди знай, насколько сил у них хватит. Решат ли дети Хлодвига, сокрушившего Сиагрия, последнего римлянина Галлии, решат ли эти длинноволосые рексы, что Арморика им не по зубам и себе дороже с нею связываться? Или, наоборот, соберут всё силы и уничтожат тамошних бриттов и их сородичей до единого?
– Франкам, – продолжил Артос, – нужно что-то предложить в обмен на готовность оставить Арморику в покое. Потому что Арморика – это хорошие лошади, храбрые наёмники, мастеровые римской науки строить, ковать, ткать, плести абсолютно всё что душе угодно. Лучшие из лучших отбыли и продолжают отбывать туда и поколениями пестуют своё искусство. Не ровен час, и горное дело в наших западных землях можно будет возродить. И тогда на материк, как встарь, потекут наши золото, серебро, олово, медь, свинец.
Артос заметно сбивался с очерёдности изложения, тем не менее искренне веря, что Морвран должен его понять. Морвран понимал Артоса. Как и понимал он то, что Артос пытается в первую очередь уговорить самого себя, поверив в совершенную необходимость своего замысла.
– Франкам, – не унимался Артос, – нужно предложить торговать. Земли у них много: почти вся Галлия и часть дикой Германии. А за Галлией лежит Италия, море и, наконец, Каэр-Кустенин и страны Востока.
Предложить торговать в обмен на мир с Арморикой, союзные владыки которой в свою очередь в обмен на заступничество должны будут признать его, Артоса, своим пендрагоном, как правители Придайна много лет назад.
– Той луной, – продолжил Артос, понизив голос и склонившись над Морвраном, – в Моридун вернулся мой тайный гонец, посетивший рекса франков Хильде… – конский язык! – Хильдеберта. Тот дал добро, когда всё будет утверждено, открыть дороги, привлечь купцов и отправить хорошо вооружённые отряды для охраны торговых обозов на суше и на море. Так казна потомков Меровея, если оные Меровинги не умудрятся перебить друг друга из-за неё, будет полниться хорошей бриттской мздой за покровительство.
– Это не тот Меровей, на чьего отца, морского гада, я в океане охотился? – невозмутимо заметил Морвран. – Слабак он. Наверное, поэтому в человеки и подался.
Артос решил проглотить колкость. Сейчас это неважно. Важно объяснить, донести до соратника самое важное. Почему? Потому что не хочется предстать навозной кучей перед тем, кто знает тебя всю жизнь и кому ты многим обязан. Даже если ты пендрагон, в твоём кругу всегда найдутся те, от кого ждёшь не подчинения, а искреннего одобрительного кивка.
– Вначале можно запросить у купцов хлеб, – Артос принялся загибать пальцы на правой руке, – свой-то опять не уродился по всем нашим нуждам. А новых земель франки подчинили много, есть где сеять, пахать и родить вспаханное. На материке, знаю не от одного верного человека, и солнце добрее, и стужа реже, чем у нас. И, кстати, – Артос снова перешёл на шёпот, – гонец по дороге видел много возов с зерном... Так мы сможем накормить людей. Не всех. Те, кто не вернётся под нашу руку, не получат и крошки. Наши люди и франкские конвои будут нощно и денно всё охранять. Поэтому оголодавших недругов будет проще усмирить. Затем, – он загнул ещё один палец, – когда среди бриттов окончательно воцарится мир, появится смысл послать за горняками, теми, кто видит руду, чувствует её, может ознакомиться со сведениями старожилов, посмотреть на гору и сказать, где долбить породу. И вот оно – наше золото, наше серебро, наш свинец, наше олово, наше железо, наш уголь... В тех же объёмах, как при римлянах! На это можно будет приобрести всё необходимое. И, по договору с франками, я буду контролировать все купеческие караваны в бриттской части Придайна. И без дозволения из Каэр Легиона ни одной унции чего бы то ни было продано или куплено не будет. Понимаешь, друг мой Морвран?
От слова «друг» тот слегка изменил скалоподобное выражение лица, и Артос понял, что перегнул. Шутка ли, зимами напролёт не спохватывался его, а тут другом назвал!
Только договор с франками – это ещё полдела. Саксы! Самому буйному из тех, что на южном побережье, Витгару, бренин Гвента и Хвикке Карадог, отец Каурдо, отдал остров Вектис.
– Оттуда, с Вектиса, была бы воля, можно разбойничать направо и налево. Но даже не в этом дело: по океану плыть из франков к Думнонии дольше и опаснее, да и не везде пристать в непогоду можно. Другое дело – через устье Тамес и вплоть до её истока. Но саксы! Каурдо – не Карадог. Саксы Хвикке больше терпят его, нежели чтят. Медрота, и саксы, и англы, и юты с фризами просто боятся и вряд ли уважают. Полыхнуть может в любую ночь. И какая в этом случае безопасная торговля? Налетят одним пограничным отрядом, перебьют охранение, растащат всё добро, и больше ни один купец и ни один франк на нашу землю не ступят.
Поэтому саксы, сидящие по обоим берегам Тамес, с коими уже говорили их сородичи Хвикке, не тронут караваны и даже дадут свои циулы, чтобы купцы смогли пройти на вёслах всю реку. Да, Морвран, я не шучу – они согласны! В обмен на безвозмездное возделывание части земель Каэр Келемиона, которые согласился передать им наш дорогой Эйнион. Его же, в свою очередь, уговорил на это епископ Дирвиг. Уговоров Артоса не хватило, хоть Эйнион воспитывал его с детства и, ясно дело, относился как к родичу. С годами Эйнион стал сварливее и несговорчивее и уповал лишь на Церковь Христову. Даже постоянных наложниц перестал себе брать, хотя, как судачили в бывшем атребатском цивитате – был ещё по этой части ого-го. Дирвиг стал единственным христианским иерархом, не побрезговавшим угрозой отлучить богобоязненного декуриона Энея Эктория от церкви. Хотя, как казалось Артосу, дело тут не в Эйнионе как таковом, а в его разросшемся во многие ветви семействе, десятилетиями ждущем, когда их патриарх где-нибудь оступится, чтобы навсегда покончить с ним. А срединные земли Придайна населены сплошь христианами, которые откажутся подчиняться проклятому церковью правителю.
– Только вот наш Дирвиг… епископ, мать его, Дубриций, – не выдержал Артос, – требует для себя вторую кафедру, в землях Каэр Лундейна, поближе к Кантии. Зачем? Дирвиг боится, что вместе с франками и купцами приплывут франкские попы с миссионерским благословением из Рима, а затем примутся слать свои пастырей в глубь Острова. Нет, Морвран, не все христиане одним христианским миром мазаны. Франкские и галльские священники глядят на Рим, а наши... кто куда. В общем, не хотят наши христианские жрецы видеть здесь чужих христианских жрецов. Да, Морвран, ты всё прекрасно понял: Дирвиг жаждет больше власти, он хочет крестить саксов. Это его условия как посредника в сделке с германцами. И да, хитрый поп отхватил пока что самый лакомый кусок в этих договорах. Потому что выкопать голову Брана Благословенного из-под Холма Каэр Лундейна – и есть ещё одно его условие.
И Артос-Медведь дал на это своё согласие. Более того, Артос разыграет для всех настоящую эллинскую трагедию: завтра он объявит, что не позволит, чтобы чья-то слава как защитника Острова затмевала его собственную, и что он, пендрагон Придайна, в состоянии уберечь от врагов свою землю и без помощи древних. В этом случае саксы даже не подумают втайне точить мечи и готовиться к наступлению – у них примитивный взгляд на богов, они считают, что каждому богу может выйти срок, а подсчитавший этот срок – тоже бог, которого следует чтить. Так Артос может стать новым богом саксов. Пока Дирвиг их не покрестит и не объявит, что теперь у всех христиан Острова один-единственный государь и сидит он в Каэр Легионе.
Морвран встал. Под его тяжёлым, пронзающим насквозь взглядом скукожился бы любой смертный, и Артос уже был готов поддаться инстинкту, но быстро взял себя в руки.
Морвран молчал. Он будто бы внимательно изучал Артоса и пытался понять, тот ли это Артос, которого он знал с его появления на свет. Целая жизнь для человека и малая часть бытия древнего. Морвран не был ни тем, ни другим. И уж тем более он не хотел становиться тем, кто силится, как говорят христиане, верблюдом протиснуться в игольное ушко. А если он примет, что Артос сейчас прав, то он, Морвран, таковым как раз и станет. Верблюдом. Знать бы хоть, кто это такие…
– Я не позволю сделать тебе то, что ты задумал, – спокойно произнёс сын Керридвен, не отводя взгляда от пендрагона. – Я не дам тебе выкопать голову Брана из-под Холма. И я не уйду отсюда, пока ты не пообещаешь мне не трогать Великого Ворона.
– Ты опять забываешься, – Артос весь напрягся. В душе его всё смешалось: досада от невозможности убедить старого товарища, ощущение вины за неправильное, святотатственное намерение и злость на самого себя от осознания капкана, в который он сам себя загнал. Как разрубить этот узел? Он не только военный дукс, он ещё и пендрагон Острова. Он должен защитить вверенных ему людей и землю. Но идти против Брана, против первого пендрагона Придайна, самого воплощения власти древних на этой земле... Произвести надругательство над главной святыней, бывшей здесь ещё до прихода людей?! И ради чего? Чтобы пьяница-поп потешил своё самолюбие и, избавившись от присутствия тени старого бога, проповедовал свой религиозный новодел?!
Артос сел и закрыл лицо руками. За мгновение он внешне постарел до своих шестидесяти четырех зим, хотя Остров и наделил его, равно как и многих других здешних правителей, возможностью жить дольше остальных.
Наконец он отнял от ладоней обрамлённое стриженой седой бородой лицо, и во взгляде его теперь была обречённая решительность.
– Я дал слово, Морвран. Христианину ли, кому угодно – я дал слово. И я не могу его нарушить. Я обещал Дирвигу выкопать из-под Холма голову Брана... если она ещё там есть. Хочешь – убей меня, если считаешь, что этого допустить нельзя. Но если я останусь жив, то сделаю, как обещал.
Сын Керридвен долго смотрел вниз, себе под ноги, а потом произнёс:
– Ты дорог мне, Артос-Медведь. И ты пендрагон Острова. Поэтому я не убью тебя. А ещё я когда-то дал клятву не идти против тебя. Все мы так сказали тогда, в Каэр Легионе, помнишь? Придайн для меня – это ты. Придайн для меня – это Бран.
Готовый выйти вон, Морвран на мгновение остановился:
– Кажется, на это раз ты уже ничего не можешь изменить. Прощай навсегда. Больше я видеть тебя не хочу, – и, покинув шатёр, он вороном взмыл вверх.
… Далеко устремлённым планам Артоса-пендрагона помешала самая обыкновенная смута. Обыкновенной она казалась лишь поначалу.
Так и неясно, с чего всё началось. Одни говорили, что бунт поднял Маглокун Длинный, вледиг Гвинеда, подговорив своих подотчётных и соседних вождей выступить против Артоса вроде бы как из-за слухов о том, что военный дукс жаждет истощить недра западных гор, «украв их силу». Породил ли эти слухи епископ Дирвиг, так и не получивший свою обещанную кафедру в Каэр Лундейне? Может быть. По крайней мере, он как-то вызнал, что Медрот, комит Саксонского берега, прознав о планах Дирвига, стал прочить на новое место Гильду Мудрого. Который, в свою очередь, занимался тайными сношениями со всеми, кто был бы не прочь покончить с Артосом, прикончившим брата Гильды – Хоэля ап Кау. Нельзя исключать, что своенравный Дирвиг, не дожидаясь объяснений от Артоса, раструбил о планах пендрагона повязать договор с франками, да так, что слух долетел аж до Гвинеда. А Маглокуну после его позорного поражения, понесённого от пендрагона, только и нужен был повод напомнить о старой обиде.
С другой стороны, Медрот тоже, видимо, решил продемонстрировать силу. Правда, неожиданно саксы-гевиссеи таки изгнали Каурдо и посадили над собой его сына Кинрика, рождённого от соплеменницы, истинного сакса по крови и духу. Медрот мог ударить по ним и проучить как следует за неповиновение. Но те послали людей к кинингам на побережье с вестью: поднимайтесь, Артос слаб, а слаб он потому, что сразу по нам не ударил, как всегда бывало прежде. Медрот с не столь многочисленной дружиной был поставлен перед выбором перед неожиданно собравшимися в кулах сансонскими кинингами побережья: обнажить мечи и погибнуть в неравной схватке или возглавить поход на Артоса, потому что «зачем нам, саксам, этот старый вельх в большом городе за рекой, когда у нас есть свой молодой вельх, которого мы уже столько лет знаем – пусть он ведёт нас в большой город, даст нам добычу, а опосля пусть правит там хоть до Сумерек богов!». Медрот сделал вид, что ведёт саксов расправляться с Артосом. Сам же, понимая, что «молодого вельха» германцы в случае своего успеха рано или поздно сковырнут так же, как хотят сковырнуть «старого», направил гонца к военному дуксу Острова, чтобы предупредить о грозившей ему беде.
... Кто начал ту злосчастную битву в Камланской долине, так и неясно. Но саксы, намеренно отставая от Медротовой дружины на полночи, смекнув, видимо, об обмане, повернули назад, возможно, отправив, как водилось тогда, своих лучших воинов постоять в стороне и, в решающий момент добив терпящих поражение, влиться в число победителей. То же самое сделал и бунтовщик Маглокун с Клидно из Мерионида, Кунегласом из Роса и прочими союзниками. Когда по Острову разнеслась весть о смерти Артоса и Медрота, стоявшие с обеих сторон поодаль Камланской долины, уже знали, чем всё завершилось.
Морвран не успел спасти своего вождя. Он примчался на место битвы слишком поздно. Потом народная молва приписала ему участие в сражении и разнесла весть, будто он выжил якобы из-за своего облика Кромешной Тьмы, от коего враги бежали врассыпную. Только вот Морвран почти никогда не представал перед людьми в этой своей ипостаси. Даже сражаясь. Он и так был достаточно могуч, чтобы устроить заметный перевес между сторонами. Но в этот раз он просто не успел. Обида за решение Артоса о голове Брана загнала его прочь от людских дел, в глубинные пределы Аннуина.
Морвран просто не успел...
Было это в Нос Калан Гаэф – или, как говорят на Зелёном острове, в канун Сауня – 537 года от условной даты рождения Христа…
Аннуин, место пребывания головы Брана, конец 547 года от условного рождения Христа
… Через воспоминания к Морврану пробился голос:
– Спускайся глубже!
Голос, конечно же, был ему знаком. Он узнал бы его из семи дюжин голосов, какое обличье первый пендрагон Придайна не принял бы.
Морвран снова обернулся вороном, взлетел над Холмом и, зависнув над землёй, принялся бить крыльями по воздуху что было сил. Пространство Аннуина поддалось не сразу – сын Керридвен несколько подзабыл то, чему когда-то Бран его учил. Но вот уже очертания Холма стали преображаться, ночь сменилась дневным свинцовым небом, под сенью которого время принялось откатываться назад.
Проступили из высокой травы две каменные арки-трилита и покоившийся когда-то меж ними большой алтарный валун, плоский сверху благодаря многолетним почитателям Благословенного Ворона. Под Холмом, у изменившей свои очертания реки поднимались из руин стены двухэтажных домов римского Лондиния, покрытых красной черепицей. Улицы, мощёные булыжником, выплёвывали из себя спешащих по делам людей, повозки, носилки. С торговых судов на пристани сгружали товар со всей Империи и загружали на трюмы местные богатства, чтобы увести за три моря. В знаменитом цирке под одобрительные возгласы носились двойки и четвёрки лошадей, запряжённых в колесницы. Всё это буйство повседневной жизни и простых человеческих удовольствий ограждала со всех сторон стена с башнями и воротами.
– Ещё глубже! – услышал Морвран.
– Да знаю, – проворчал он и продолжил.
Упали в прах стены и весь римский Лондиниум. Меж редких низеньких жилищ триновантов и катувеллаунов с высокими камышовыми крышами царило святилище Ллуда. Место поклонения Брану на Холме тоже изменилось: проступили утоптанные тропки со всех сторон. Вниз по склону выросло жилище местного верховного друида, рядом расположились загон для скота и птичник. Что интересно, кораблей и лодок не стало здесь меньше: торговля кипела, как и сотни лет спустя.
– Глубже! – Морвран снова услышал голос и смахнул крыльями новую толщу времени.
... Владыка Ллуд стоит на Холме и наблюдает в небе битву двух драконов...
– Не туда свернул! Эту реальность ещё не придумали.
Морвран выругался себе под клюв и изменил частоту взмахов крыльями.
... Дети Моря и Дети Неба погребают в толще Холма исполинскую голову Брана, сына Лира.
Воздух заметно потяжелел, стал более влажным. Океан доносил сюда своё солёное дуновение. Кажется, всё. Теперь – ждать.
Туман окутал пространство вокруг сменившего облик сына Керридвен и выпустил ему навстречу седобородого мужа. Морвран при виде его непроизвольно отвёл взгляд.
– Итак, приходить ты не хотел, – сказал Бран Морврану. – Владыку своего ты бросил, наставника не отстоял. Что делать будем?
Сказать, что Морвран был готов провалиться сквозь Аннуин, это значит ничего не сказать. Но куда уж глубже!
– Ты только сейчас решил об этом поговорить? – огрызнулся он.
– Когда ж ещё! Или мне смиренно следовало ждать, пока ты перебьёшь всех, кто тебе немил, в надежде, что боль твоя утихнет? Не утихнет. И ты сам это знаешь.
– Маглокун был последним.
– И смысл в его смерти? У Придайна есть новый пендрагон? Может, захватчики отступили? Или вожди и вождишки Острова больше не лупят без толку друг друга в междоусобицах? Порой мне кажется, что Рим был лучшим, чего эта земля заслуживала.
– Рим, который ты сюда и пропустил, – со злостью в голосе отозвался Морвран.
Сын Лира не рассердился. Лишь с каким-то сожалением посмотрел на бывшего ученика.
– Давай я тебе вместо вполне заслуженной затрещины расскажу одну историю. Уж не знаю, была она или ещё будет. Или продолжается, пока мы тут с тобой болтаем. В общем, слушай.
За горами и равнинами, на материке живёт Народ Волка. Или Волчий Народ. С современной речью такая путаница, что мне постоянно приходится оговариваться. Их предком был самый настоящий Волк, как мы с тобой – Вороны. И был тот народ так могуч, что мои дальние родичи – бывал я некогда вождём галлов – так и не смогли его победить.
Шли человеческие годы, и на берега их главной пограничной реки, одной из многих, носящих имя моей бабки Дон, пришёл Единый Рим. У Народа Волка тоже было что-то вроде единства, но Рим его всё равно одолел. Часть. Правда, впряг в эту войну столько сил, что надорвался и больше никого нигде не завоевал.
Потом в те долины пришли другие народы, более молодые и воинственные. И Народ Волка ушёл в горы, где пересидел и захватчиков, растворившихся в горниле времён, и моровые поветрия, косящие смертных, как злаки в поле.
И вот явился ещё один новый народ, но не для завоеваний, а для мирной жизни. Эти люди гнали перед собой многочисленные стада овец, что было их единственным промыслом. Они породнились с Народом Волка, который, за давностью лет забыл уже свою суть и происхождение и принял новую для себя правду. Но дух Волка-предка никуда не делся и, не найдя себе иного выхода, стал стравливать меж собой новое, смешанное семя, разбредшееся в разные стороны по огромным просторам меж высоких гор и полноводных рек.
И вот однажды два Пастуха, духи-хранители этих уже разных к той поре народов, убили третьего Пастуха. Он, самый удачливый из всех троих, знал о коварном замысле собратьев по ремеслу. И ничего не сделал. Овечий разум с духом волка никогда не уживётся – волк всегда съест барана. Даже изнутри. Негоже было Народу Волка смешиваться с Народом Овец. С тех пор вот уже много веков кряду эти люди ищут внутреннюю опору и не могут найти. Да и не найдут, наверное – недаром много эпох спустя на полуденных рубежах той земли поселится другой, уже не горно-лесной, а степной Народ Волка, которому бывший Народ Волка, а теперь Народ Барана никогда не простит его сущность.
– И в чём урок? – спросил Морвран.
– У тебя всегда были трудности с умением размышлять и делать выводы по обширным вопросам, – беззлобно, но с изрядной долей сожаления отозвался Бран. – Мудрел бы ты, когда следовало – не отступил бы от того спора с Артосом. Артос стал настоящим пендрагоном, выбирая из всех путей наиболее возможный. Осознавая, что всё в мире живёт по законам. Да, именно всё. Иначе я бы в своё время не восстал против отца и моего народа и не взялся бы отбивать сушу от Моря.
– Так в чём урок? Или ты ради сказки меня сюда позвал?
– Я знаю, что тебе передо мной стыдно, поэтому не надо пытаться мне это лишний раз демонстрировать, – походя отметил Бран. – Урок этой истории вот в чём. Есть вещи, которые нельзя было изменить из-за их природы. Но иногда появляется возможность исправить что-то из последствий. За этим я и позвал тебя сюда.
– Угу, позвал тугодума?
– Других свободных крыльев у меня нет, – вздохнул Бран. – Может, оно и к лучшему.
– А если я не верю, – эти слова из уст Морврана прозвучали больше как утверждение, нежели вопрос.
– Не веришь во что?
– Что, если твою голову закопать обратно, всё станет лучше, чем сейчас.
– Так ты до сих пор ничего не знаешь? – неподдельно удивился Благословенный Ворон. – Меня отсюда не выкапывали. Вернее, не извлекали.
– То есть как?! Я же...
– Ты? Ты улетел до начала всего. Взъелся на Артоса, епископа Дубриция, местных саксов. И, как всегда, ни в чём не разобрался. Тогда слушай. Меня откопали по макушку и закопали обратно. Правда, перед этим главный христианский поп меня... окрестил.
– Как?!.. Скотина!
– Давай, лети в христианский рай и, если пройдёшь через апостола Петра, задай бедняге Дирвигу призовую трёпку! – насмешка Брана была вполне уместна.
– Поэтому о тебе все эти годы не было ничего слышно? – спросил Морвран после некоторого молчания.
– Обо мне, порой бывает, что ничего не слышно целые эпохи, – отозвался Бран. – Дело не в этом. Христиане перекрещивают священные места, дают людям новые имена, сгоняют всех на свои обряды не просто так. Они посвящают всё это своему богу. Святилища, люди – всё это в плену у их Христа. Никакого волшебства, никакой свободной воли. Ошейник на каждом. Рабский ошейник. Сегодня это рабство почти принудительное, а завтра, когда все забудут, что к чему, станет почти добровольным.
– И ты..?
– Со мной сложнее. После вероломного обряда Дирвига мне не нет воли настолько, насколько можно охватить время существования Христа. Но всё, что глубже, не в его власти. Поэтому я и позвал тебя сюда. Подальше от его силы и его ушей.
– И что теперь делать?
– Морвран, если бы я знал, то уже давно рассказал бы тебе. Или вовсе не звал, а сделал бы всё сам.
– И я не знаю...
– А вот это меня волнует мало. Ты передо мной в долгу, – Бран стал стремительно расти, пока не предстал великаном. – Всё, тебе пора. Лети и... делай!
Он сгрёб не успевшего опомниться Морврана в ладонь и что есть силы бросил прочь от себя. Сын Керридвен, костеря Брана и весь его род до седьмого колена, налету перекинулся в ворона и лёг на крыло: «Старая развалина! Вот и поговорили, называется! Недаром мать не переносит свою Кальех! Совсем из ума выживают эти древние!»
К оглавлению
Источник фото: https://avatars.dzeninfra.ru/get-zen_doc/1716911/pub_650d888cfe358c266abaa73d_650d88b20eaf942727500037/scale_1200