Снег, кровь, картошка и тюрьма в рассказе Чехова о сектантстве и ереси.
— А весна в этом году поздняя, — сказал Матвей, прислушиваясь. — Оно и лучше, я не люблю весны. Весной грязно очень, Сергей Никанорыч. В книжках пишут: весна, птицы поют, солнце заходит, а что тут приятного? Птица и есть птица и больше ничего. Я люблю хорошее общество, чтоб людей послушать, об леригии поговорить или хором спеть что-нибудь приятное, а эти там соловьи да цветочки — бог с ними! (…)
Мороза не было, и уже таяло на крышах, но шел крупный снег; он быстро кружился в воздухе, и белые облака его гонялись друг за другом по полотну дороги. А дубовый лес, по обе стороны линии, едва освещенный луной, которая пряталась где-то высоко за облаками, издавал суровый, протяжный шум. Когда сильная буря качает деревья, то как они страшны! Матвей шел по шоссе вдоль линии, пряча лицо и руки, и ветер толкал его в спину. Вдруг показалась небольшая лошаденка, облепленная снегом, сани скребли по голым камням шоссе, и мужик с окутанною головой, тоже весь белый, хлестал кнутом. Матвей оглянулся, но уже не было ни саней, ни мужика, как будто всё это ему только примерещилось, и он ускорил шаги, вдруг испугавшись, сам не зная чего.
Подкаст об "Убийстве" слушайте здесь.
О чем этот рассказ?
История эта начинается в канун Благовещения, по старому стилю 25 марта, по новому – 7 апреля. Никуда не деться в русской литературе от отсылок к Библии, Евангелию, вообще к христианской культуре.
Небольшой рассказ со страшным названием повествует о двух двоюродных братьях: Якове и Матвее Тереховых. Прабабка их много лет назад открыла постоялый двор, но со временем в стороне от него провели железную дорогу, и он превратился просто в трактир, где подают чай и водку. Оба брата являются равноправными наследниками трактира, но по большому счету занимается им только старший, Яков. У него есть родная сестра Аглая и взрослая дочь Дашутка. Матвей же человек бессемейный. Тереховых в округе называют Богомоловыми, они считаются людьми очень религиозными. Но на самом деле отношения с религией, с Богом, у них довольно непростые. Матвей рассказывает о себе, что когда-то работал он на изразцовом заводе и жил в городе. При заводе был церковный хор, Матвей пел в нем, и это приносило ему истинную радость. Но со временем вера его приняла неожиданный оборот: стало ему казаться, что недостойны священники и церковные служители его чистой веры, и не может он им доверять, ведь сам он и пост держит куда более строгий, и даже вериги носит.
Ведь священник этот – женатый, скоромник и табачник; как же он может меня исповедать и какую он имеет власть отпускать мне грехи, ежели он грешнее, чем я? Я даже постного масла остерегаюсь, а он, небось, осетрину ел. Пошел я к другому священнику, а этот, как на грех, толстомясый, в шелковой рясе, шуршит будто дама, и от него тоже табаком пахнет. Пошел я говеть в монастырь, и там мое сердце не спокойно, всё кажется, будто монахи не по уставу живут.
Поэтому со временем начинает он организовывать службы сам, дома. Этот слух быстро разносится по городку, Матвей становится известен как праведник и целитель. К нему на службы приходят все больше людей, в основном женщины, и со временем эти службы становятся все больше похожи на оргии:
…и пошло у нас настоящее столпотворение, бес забрал меня окончательно и заслонил свет от очей моих своими погаными копытами. Мы все вроде как бы взбесились. Я читал, а бабки и старые девки пели, и этак, долго не евши и не пивши, простоявши на ногах сутки или дольше, вдруг начинается с ними трясение, будто их лихорадка бьет, потом, этого, то одна крикнет, то другая — и этак страшно! Я тоже трясусь весь, как жид на сковородке, сам не знаю, по какой такой причине, и начинают наши ноги прыгать. Чудно, право: не хочешь, а прыгаешь и руками болтаешь; и потом, этого, крик, визг, все пляшем и друг за дружкой бегаем, бегаем до упаду. И таким образом, в диком беспамятстве впал я в блуд.
В результате у Матвея рождается ребенок, а самого Матвея на ковер вызывает заводской начальник, тоже человек набожный, и начинает его отчитывать. Удивительно, но эта проповедь сильно воздействует на душу Матвея, он осознает, что все произошедшее с ним – результат совсем не религиозности, а гордыни. Оставив все скопленные за годы работы на заводе деньги матери своего ребенка, который позже все равно умирает, он уходит из города в отчий дом, а именно в тот самый трактир, где живет его старший брат Яков.
Но что же он видит? Брат его, и сестра, и племянница, попали в ту же ловушку, из которой он сам еле выбрался: они истово веруют, но считают общую церковь недостойной себя, и отправляют службы дома, не приглашая священника. Матвей хочет помочь Якову стать на путь истинный так же, как ему в свое время помог его начальник. Но избирает для этого не тот способ.
…Почти каждый день во время молитвы он входил в молельную и кричал: «Образумьтесь, братец! Покайтесь, братец!» От этих слов Якова Иваныча бросало в жар, а Аглая, не выдержав, начинала браниться. Или ночью, подкравшись, Матвей входил в молельную и говорил тихо: «Братец, ваша молитва не угодна богу. Потому что сказано: прежде смирись с братом твоим, и тогда пришед принеси дар твой. Вы же деньги в рост даете, водочкой торгуете. Покайтесь!»
В словах Матвея Яков видел лишь обычную отговорку пустых и нерадивых людей, которые говорят о любви к ближнему, о примирении с братом и проч. для того только, чтобы не молиться, не постить и не читать святых книг, и которые презрительно отзываются о наживе и процентах только потому, что не любят работать. Ведь быть бедным, ничего не копить и ничего не беречь гораздо легче, чем быть богатым.
А всё же он был взволнован и уже не мог молиться, как прежде. Едва он входил в молельную и раскрывал книгу, как уже начинал бояться, что вот-вот войдет брат и помешает ему; и в самом деле, Матвей появлялся скоро и кричал дрожащим голосом: «Образумьтесь, братец! Покайтесь, братец!» Сестра бранилась, и Яков тоже выходил из себя и кричал: «Пошел вон из моего дома!» А тот ему: «Этот дом наш общий».
Всё это говорит о том, что гордыня так и не отпустила Матвея, по-прежнему он считает себя лучше других, считает, что у него есть право вмешиваться в религиозную жизнь ближнего. Он невосприимчив к красоте внешнего мира, как видно из его рассуждений о весне, зациклен на себе. Конечно, отношения между братьями тяжелые. Матвей пытается пробудить Якова к покаянию через беспрестанное обличение, он делает это не из любви, а снова считая свою точку зрения единственно верной. А Якова, хоть он и не согласен с доводами Матвея, начинает изнутри подтачивать какое-то сомнение: все ли он делает правильно, не грешнее ли он на самом деле, чем люди, которых он презирает? Это страшно и мучительно для него, потому что вера – едва ли не главное в его жизни.
Так они и живут, пока не наступает Страстной понедельник. Страстная неделя – последняя перед Пасхой, в это время полагается наиболее строго поститься и упорно молиться. Но вечером Яков видит, что его брат Матвей решил поесть картошки с постным маслом. Масло в этот день, по его мнению, есть грешно, сами себе они сегодня и вовсе еды не готовили, и это становится последней каплей. Яков и Аглая убивают Матвея. Эта сцена достойна пера Достоевского, настолько страшно и натуралистично она написана.
— А я тебе говорю, ты не можешь есть масла! — крикнул Яков.
Аглая и Дашутка вздрогнули, а Матвей, точно не слышал, налил себе масла в чашку и продолжал есть.
— А я тебе говорю, ты не можешь есть масла! — крикнул Яков еще громче, покраснел весь и вдруг схватил чашку, поднял ее выше головы и изо всей силы ударил оземь, так что полетели черепки. — Не смей говорить! — крикнул он неистовым голосом, хотя Матвей не сказал ни слова. — Не смей! — повторил он и ударил кулаком по столу.
Матвей побледнел и встал.
— Братец! — сказал он, продолжая жевать. — Братец, опомнитесь!
— Вон из моего дома сию минуту! — крикнул Яков; ему были противны морщинистое лицо Матвея, и его голос, и крошки на усах, и то, что он жует. — Вон, тебе говорят!
— Братец, уймитесь! Вас обуяла гордость бесовская!
— Молчи! (Яков застучал ногами.) Уходи, дьявол!
— Вы, ежели желаете знать, — продолжал Матвей громко, тоже начиная сердиться, — вы богоотступник и еретик. Бесы окаянные заслонили от вас истинный свет, ваша молитва не угодна богу. Покайтесь, пока не поздно! Смерть грешника люта! Покайтесь, братец!
Яков взял его за плечи и потащил из-за стола, а он еще больше побледнел и, испугавшись, смутившись, забормотал: «Что ж оно такое? Что ж оно такое?» — и, упираясь, делая усилия, чтобы высвободиться из рук Якова, нечаянно ухватился за его рубаху около шеи и порвал воротник, а Аглае показалось, что это он хочет бить Якова, она вскрикнула, схватила бутылку с постным маслом и изо всей силы ударила ею ненавистного брата прямо по темени. Матвей пошатнулся, и лицо его в одно мгновение стало спокойным, равнодушным; Яков, тяжело дыша, возбужденный и испытывая удовольствие оттого, что бутылка, ударившись о голову, крякнула, как живая, не давал ему упасть и несколько раз (это он помнил очень хорошо) указал Аглае пальцем на утюг, и только когда полилась по его рукам кровь и послышался громкий плач Дашутки, и когда с шумом упала гладильная доска и на нее грузно повалился Матвей, Яков перестал чувствовать злобу и понял, что произошло.
— Пусть издыхает, заводский жеребец! — с отвращением проговорила Аглая, не выпуская из рук утюга; белый, забрызганный кровью платочек сполз у нее на плечи, и седые волосы распустились. — Туда ему и дорога!
Всё было страшно. Дашутка сидела на полу около печки с нитками в руках, всхлипывала и всё кланялась, произнося с каждым поклоном: «гам! гам!» Но ничто не было так страшно для Якова, как вареный картофель в крови, на который он боялся наступить…
Яков еще пытался избежать наказания за убийство, но неумело. Осудили и его, и его сестру Аглаю, и Дашутку, которая помогала прятать труп. Годы спустя читатель видит Якова, отбывающего срок на Сахалине. Он уже давно разрешил для себя все так тяжко мучившие его вопросы веры, ему смертельно хочется поделиться с кем-то этой тяжело доставшейся мудростью. Горько тоскует он по родной земле, по трактиру, затерянному в лесах средней полосы России, но понимает, что, скорее всего, увидеть их ему уже не суждено. Этот мотив обретения героем веры на каторге снова, вкупе с экспрессивностью в изображении эмоционального состояния некоторых героев, в целом, нетипичные для Чехова, снова сближают этот текст с «Преступлением и наказанием».
Когда он написан?
Этот рассказ написан Чеховым в 1895 г. Чехов обещал прислать «маленькую повестушку» основателю журнала «Русская мысль» Вуколу Лаврову еще в марте-апреле, однако аж в конце сентября тот возмущался в письме:
Что это на тебя напала такая неписиха? Еще весною ты обещался нам прислать рассказ, а теперь вот уже и журавли улетели на зимние квартиры, а ты все безмолвствуешь.
Тем не менее в ноябрьском номере рассказ, наконец, был напечатан.
В те годы Чехов жил, в основном, в своем подмосковном имении Мелихово, которое купил в 1892 г. Сейчас там находится один из главных чеховских музеев страны, а тогда Чехову приходилось тратить много сил, времени и денег на поддержание порядка в имении, чтобы вывести его из запустения. Также Чехов активно занимался общественными делами: помогал ближайшей библиотеке, школе, училищу, не оставлял и врачебную практику. Он много общался с крестьянами и рассказывал об этом в письмах:
Ходил в деревню к чернобородому мужику с воспалением легкого. Возвращался полем. По деревне я прохожу не часто, и бабы встречают меня приветливо и ласково, как юродивого. Каждая наперерыв старается проводить, предостеречь насчет канавы, посетовать на грязь или отогнать собаку.
Чехов имел большой опыт взаимодействия с простыми людьми, о которых написан, среди прочего, и интересующий нас сегодня рассказ, он вникал в их проблемы, старался помогать им. И при этом сам он был совсем не здоров: постоянные головные боли, кашель, потеря веса – скорее всего, это туберкулез. О нем даже сплетничали в это время, будто жить ему осталось не больше года, сам он постоянно – и в разговорах, и в письмах – говорил о наступившей старости, а ведь ему тогда было всего 35 лет. Лечиться он отказывался, говорил, что нечем.
Что повлияло на автора?
За пять лет до этого Чехов предпринял неожиданную для многих из его окружения поездку на Сахалин. В течение 82 дней он посещал тюрьмы и ссылки, общался с заключенными, в том числе и с политическими, узнавая истории их жизни. Конечно, они стали богатейшим материалом для писателя. Книга в жанре путевых заметок «Остров Сахалин» стала творческим итогом этого путешествия, но оно сильно повлияло и на другие произведения Чехова – в том числе и на рассказ «Убийство».
А ведь, кажется, все просахалинено.
– писал он, имея в виду теснейшую связь сахалинской книги со всем своим дальнейшим творчеством. Некоторые реальные факты, добытые Чеховым в поездке, легли в основу этого рассказа: например, описание «самой неприглядной и суровой из всех сахалинских тюрем» – Воеводской, где отбывает наказание Яков Терехов, и каторжного труда заключенных на погрузке и разгрузке пароходов.
В «Острове Сахалине» даже упоминается, что называется, серийный убийца, каторжник по фамилии Терехов того же возраста, что и Яков из «Убийства» – 60-65 лет, и так же за побег битый плетьми. Однако о нем Чехов пишет как о «настоящем злодее», тогда как преступление Якова – скорее, случайность, внезапное горе, единичный инцидент. Тяжелая тоска Якова по родине, подобная болезни, также встречалась среди реальных заключенных сахалинских тюрем.
В рассказе «Убийство» нашло отражение сложное отношение Чехова к вере и религии, которое он пронес через всю жизнь. Писатель никогда не приравнивал религиозное рвение, неукоснительное соблюдение церковных обрядов к истинной вере.
Это связано с трудным детством писателя, о котором он говорил, что оно «было страданием». Отец, Павел Егорович, купец третьей гильдии, был крайне озабочен правильным религиозным воспитанием своих шести детей, но понимал его своеобразно. Он стремился к тому, чтобы просветить души детей, вырастить их богобоязненными, способными получить истинную радость от общения с Богом. И чтобы привить им скромность и смирение, часто прибегал к телесным наказаниям. Сам Чехов писал об этом в одном из рассказов:
Я помню, отец начал учить меня или, попросту говоря, бить, когда мне не было еще пяти лет. Он сек меня розгами, драл за уши, бил по голове, и я, просыпаясь, каждое утро думал прежде всего: будут ли сегодня драть меня? Играть и шалить мне и Федору запрещалось; мы должны были ходить к утрене и к ранней обедне, целовать попам и монахам руки, читать дома акафисты».
Или в одном из писем:
Вообще в так называемом религиозном воспитании не обходится дело без ширмочки, которая не доступна оку постороннего. За ширмочкой истязуют, а по сю сторону ее улыбаются и умиляются.
Кажется, именно внешняя сторона и интересовала Павла Егоровича больше всего, она была понятна, она легко поддавалась родительскому контролю. Его вера заключалась только в исполнении церковных предписаний и запретов, он считал их исчерпывающими, а интересоваться внутренней жизнью ребенка ему не приходило в голову.
Я получил в детстве религиозное образование и такое же воспитание — с церковным пением, с чтением Апостола и кафизм в церкви, с исправным посещением утрени, с обязанностью помогать в алтаре и звонить на колокольне. И что же? Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне довольно мрачным; религии у меня теперь нет. Знаете, когда, бывало, я и два моих брата среди церкви пели трио „Да исправится“ или же „Архангельский глас“, на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками.
Такое формальное отношение к церковным заветам так же, как и отстраненное, «идиллическое» отношение к религии, вызывало у Чехова большие вопросы.
Между „есть Бог“ и „нет Бога“ лежит целое громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский же человек знает какую-нибудь одну из двух этих крайностей, середина же между ними ему неинтересна, и он обыкновенно не знает ничего или очень мало.
Религиозность чеховских героев
Истинная вера, как считал Чехов, одним дается от рождения, как природный дар, а другими добывается кропотливым и тяжким духовным трудом, ценой ошибок, горя, страдания. Этот путь проходит в его рассказе Яков:
Всё уже он знал и понимал, где бог и как должно ему служить, но было непонятно только одно, почему жребий людей так различен, почему эта простая вера, которую другие получают от бога даром вместе с жизнью, досталась ему так дорого, что от всех этих ужасов и страданий, которые, очевидно, будут без перерыва продолжаться до самой его смерти, у него трясутся, как у пьяницы, руки и ноги?
Герои рассказа «Убийство», люди темные, из народа, всю жизнь тяжело трудящиеся, и все равно живущие в грязи, тем не менее, ощущают в себе свою бессмертную душу, ее потребность в развитии, в чем-то высоком, что способно объяснить и простить все происходящие с ними несправедливости. Им недоступно образование, искусство, общественная работа – всё, что может придавать смысл жизни современным людям. На их долю остается лишь религия. Но научить верить их никто не может, и потому они так истово, яростно бросаются исполнять церковные заветы, доходя в этом уже чуть ли не до ереси, до сектантства.
Вся эта ситуация во многом обусловлена историческими обстоятельствами: церковными реформами Никона, а потом и Петра, которые, по словам теолога Константина Лукьяненко, привели «к страшной неразберихе в религиозной жизни русского человека», к расколу и образованию множества ответвлений от православной доктрины, а попросту – сект. Эта неразбериха влияла на жизнь семейства Тереховых из чеховского рассказа, поколениями они мучались от внутренней неуспокоенности. Разве из-за масла, из-за картошки Яков и Аглая убивают брата? Нет, дело в том, что нравственные опоры Якова пошатнулись, потеряли устойчивость, когда он понял, что не на службах, не на молитвах и не на строгом посте держится истинная вера, дающая просветление и прощение после смерти – что службами и постом он просто отгораживается от того, чтобы честно взглянуть на свою жизнь, увидеть, в чем он грешен, и измениться. В 1896 г. критик Сементковский писал:
…В рассказе г. Чехова вера является насущным хлебом, якорем спасения для людей, окутанных мраком невежества, лишенных всякой возможности запастись где-нибудь лучом света и тем не менее чувствующих, что они люди, что и им доступны потребности духа».
Можно ли назвать рассказ пророчеством?
История, где старший брат убивает младшего из-за веры, конечно, отсылает к ветхозаветному сюжету о Каине и Авеле, первых сыновьях Адама и Евы. Каин был первым убийцей, Авель – первой в истории жертвой. Убийство, совершаемое Яковом при помощи Аглаи – очередное повторение того первого, ветхозаветного братоубийства, повторяющегося от начала времен. Снова братья несут свои дары Богу:
Каин [земледелец] принес от плодов земли дар Господу, и Авель [пастух] также принес от первородных стада своего и от тука их.
Матвей в дар Господу нес убежденность в собственной правоте, добытую через позор и болезнь, Яков – тяжелое сомнение, которое уже не могут излечить упорно соблюдаемые формальные обряды церкви. Какой же дар будет принят Богом, а какой отвергнут? И снова, сквозь века, уже в преддверии 20 столетия, в России, брат поднимает руку на брата. Сюжет чеховского рассказа в этом ключе звучит как предостережение, пророчество, уже бесполезное, перед близящимися революциями и войнами.
Почему действие рассказа происходит именно в это время?
Вспомним еще раз, что сюжет рассказа начинает разворачиваться в великий праздник Благовещения. Согласно Евангелию, в этот день архангел Гавриил был послан Богом к Деве Марии с благой вестью, что она будет матерью Спасителя. Услышав слова «Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами», Мария принимает Божью волю и соглашается с нею, сказав: «Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему». Считается, что в этот миг и произошло непорочное зачатие. В христианской истории этот момент считается первым актом искупления: Мария своей покорностью искупает непослушание Евы. И даже само Благовещение произошло 25 марта, в тот же день, что и сотворение первого человека, тем самым символически Господь дал людям второй шанс искупить грехи и войти в Царство Божие.
И вот в такой праздник великой надежды в России, на станции Прогонная служат всенощную:
Перед большим образом, написанным ярко, на золотом фоне, стояла толпа станционных служащих, их жен и детей… Все стояли в безмолвии, очарованные блеском огней и воем метели…
Это момент истинной радости, когда люди чувствуют себя защищёнными от хаоса непогоды снаружи. Но потом разъединяется общность людей, и каждый остается один на один со стихией жизни. Матвей уходит к себе домой, в трактир. Зима никак не отступит, люди несчастны, бедны, враждебны по отношению друг к другу. Все покрыто мглой, грязью невежества. Они проклинают жизнь.
Само же убийство совершается несколько дней спустя, в Великий понедельник. В этот день, согласно Евангелию, Иисус, накануне вошедший в Иерусалим (сейчас этот праздник называется еще Вербное воскресенье), удалился из города на ночь, а на обратном пути, захотев есть, подошел к смоковнице, т.е. инжировому дереву, обильно покрытому листвой, но увидев, что на ней нет плодов, проклял ее – смоковница засохла. Это действие имеет символический смысл – так Спаситель дал понять, что душа человека, не приносящая духовных плодов: глубокой веры, искреннего покаяния, обречена на проклятие. Легко увидеть в этом сюжете связь с историей братьев Тереховых из «Убийства».
Очень симптоматично, что в рамках сюжета рассказа, события которого приурочены к главному церковному празднику – Пасхе, воскресение Господне так и не наступает, о нем ничего в тексте не говорится. Потому и бушует вьюга в конце марта, что смерть никак не отступит от жителей Прогонной. Никто не дождался весны.
Вместо итога
Чехов много раз говорил о себе, что он «неверующий» и «нерелигиозный» человек. Он ясно видел все недостатки Русской православной церкви и жалел, что в XIX веке так и не было написано едкой сатиры, которой она была достойна. В своих произведениях он никогда не проповедует, не утверждает единственно верного способа понимания жизни, но при этом его называли меркой «духовной трезвости», он был далек от всяких крайностей. Чеховская способность глубоко и тонко вникать в подробности нравственной жизни каждого своего героя позволила ему достоверно изобразить богомольца, сектанта, убийцу. Он не снимает ответственности со своих героев, а через них изучает особенности души человека, живущего в России. Эта тяжелая любовь к Родине, эта тяга к богоискательству как источнику свободы, которая зачастую делает русского человека и его близких каторжниками, с большой болью описана в финале рассказа.
Он [Яков] вглядывался напряженно в потемки, и ему казалось, что сквозь тысячи верст этой тьмы он видит родину, видит родную губернию, свой уезд, Прогонную, видит темноту, дикость, бессердечие и тупое, суровое, скотское равнодушие людей, которых он там покинул; зрение его туманилось от слез, но он всё смотрел вдаль, где еле-еле светились бледные огни парохода, и сердце щемило от тоски по родине, и хотелось жить, вернуться домой, рассказать там про свою новую веру и спасти от погибели хотя бы одного человека и прожить без страданий хотя бы один день.