8. Воинская этика
Изменения в массовом сознании и поведении на войне.
Ордынское иго наложило неизбежный отпечаток на характер формирующегося народа, его психологию и мораль, в известной мере деформировало нормы поведения людей, в том числе и на войне. Свирепая беспощадность и дикость завоевателей, наряду с очевидным понижением культурного уровня, огрубением и ожесточением от тягот и невзгод не могла не сказаться на состоянии умов и душ униженных завоеванных, и отразилась в поступках, зафиксированных летописями.
Русская средневековая воинская этика никогда до сих пор не становилась объектом специального исследования, не претендует на такой уровень и данный краткий очерк, появившийся как побочный результат работы по изучению русского военного дела, в этот сложный для неё период. Тем не менее, выявленные факты, контрастирующие с поведением воинов былой «светло-светлой», свободной Руси потребовали осмысления и объяснения, ибо представляется, что «русский витязь»; если вернуться к образу использованному А.А. Зиминым; в рассматриваемый период пребывал и на нравственно-этическом распутьи.
Всем известна цитата В.И. Ленина, принадлежащая, вероятно, кому-то из военных писателей, его современников: «Стихия войны есть опасность». К этому следует добавить, что истинной стихией войны является насилие и имманентно присущая ему жестокость. Жестокость не только по отношению к противнику – комбатанту, но и к мирному населению противной стороны, в первую очередь сельскому – как бы норма войны в средние века, да и в новейшие, как видим.
Летописцы редко обращали внимание на то, что происходило в так называемом «зажитье», если это не сопровождалось чем-то из ряда вон выходящим. Разорение территории противника, угон пленных и скота – это как раз тот, иногда упоминаемый «обычай ратных» - констатация обычного, рутинного факта без какой-либо моральной оценки. Вернее, в домонгольский период они эту оценку нередко давали, а под игом перестали.
Посвятив несколько лет изучению военного искусства домонгольской Руси, автор привык считать, что зверства, выходящие за рамки этого «обычая», остались в языческом прошлом и более не были свойственны русскому воинству, поведение которого на войне определяли просвещенные князья, чтущие заветы Мономаха и их «лучшие мужи». Примеров благородства, верности дружинному, вассальному и патриотическому долгу в войнах того времени выискивать не приходится. Достаточно вспомнить хотя бы поведение новгород-северской дружины Игоря и Всеволода Святославичей, оказавшихся в половецком окружении. Имея возможность прорваться самим, они решили разделить общую участь. «И тако угадавше вси, соседоша с конии, хотяхуть бо бьющеся дойти рекы Донця; молвяхуть бо: «…оже побегнемъ, оутечемъ сами, черныя люди оставимъ, то отъ Бога ны боудет грехъ, сихъ выдавше пойдемь; но или оумремь, или живи боудемь вси на единомь месте». И тако рекши вси соседоша с коней, и поидоша бьючеся…» (Ипатьевская летопись. РЛ. Т.XI, Рязань, 2001. С.432 - 433).
Спустя без малого век на другом краю Руси не склонный к риторике новгородский летописец, пораженный небывалыми потерями Господы в Раковорском побоище (1268) отдает должное «добрым мужемъ главами покывающе за крестьянство» (Новгородская 5-я летопись. ПСРЛ. Т.IV. ч.2. Вып.1. Пг., 1917. С.227.). Но все это - в бою, применительно к своим, а что же между боями?
А между боями – будни, «малая война». Оустошить вражескую территорию, пригнать толпы пленных и стада скота, вернуться из похода с обозами чужого добра, если он, к тому же, совершен в отместку за набег соседей (половцев, ятвягов, литвы, булгар, поляков или орденских немцев) – это, безусловно, дело тоже славное, справедливое, за что предки, в том числе и монахи - авторы летописей, привычно воздавали хвалу Всевышнему.
Такова суровая неизбежность отношений с врагами Отечества. Однако, во времена усобиц это стало нормой и на Русской Земле. «Нормой», с которой не могло смириться сознание как народа в целом, так и его просвещенных представителей. В домонгольский период летописцы еще сожалели об этих бедствиях, а далее – все меньше можно услышать подобных сетований. Привыкли.
«Положить землю пусту» в соседнем княжестве давно уже превратилось на Руси в печальное обыкновение, но чтобы пытать ни в чем не повинных соплеменников и единоверцев, продавать их в рабство?!
После отработки основных источников выстроился следующий ряд фактов, требующих осмысления и истолкования.
1. 1387 г. Смоленские князья, в походе на Литву, осаждая Мстиславль «нещадно» мучают крестьян, зачем-то сжигают целыми семьями, вместе с детьми, запирая в избах… (ПСРЛ. Т.XXIII. СПб.,1910. С.130-131; ПСРЛ. Т.XXIV. Пг., 1921. С. 157.). Поход закончился страшным разгромом смолян, определившим недалекую уже гибель смоленской государственности. Был убит великий князь Святослав Иванович. Смоленск попал в литовскую зависимость.
2.. 1396 г. Витовт, разоряя Рязанщину, устраивает массовые казни. Пенных выстраивают «улицами» и секут им головы (вероятно, в момент прохождения великого князя). После этого его, как дорогого гостя и родственника, «с честью великой» в Коломне встречал великий князь Московский Василий Дмитриевич (ПСРЛ. Т.3.С.97.).
3. 1405 г. Витовт опустошает несколько псковских пограничных волостей в районе Воронич – Коложе. Псковская летопись сообщает об 11 тысячах пленных. Безрезультатная осада Воронича продолжалась две недели. Перед уходом литовцев последовала расправа с пленными. Только убитыми детьми псковичи наполнили две лодьи (ПЛ. Т.1.М;Л., 1941.С.28.).
4. 1426 г. Осада новгородской крепости Опочки Витовтом. Во время штурма осажденные перевернули мост перед воротами, на котором столпились штурмующие, а затем извлекли изо рва оставшихся в живых и предали их изощренным пыткам. Причем татар оскопяли (оставляя в живых?), а с христиан (литовцев, русских, поляков, чехов, волохов) сдирали кожу. Витовту пришлось отступить. (Русские летописи. Т.1. Симеоновская. Рязань, 1997. С.240.).
5. 1438 г. Против Улу-Мухаммеда, захватившего Белёв, великий князь послал все свое войско – «князей множество» во главе с двоюродными братьями, двумя Дмитриями Юрьевичами. Практически все летописи отмечают, что по дороге войска начали грабить села. От обычной фуражировки они перешли к настоящей «заготовке говядины». Которую, по ходу движения, отсылали домой обозами, и даже пытали крестьян, чтобы выяснить, куда они спрятали свою скотину.
Поход огромного общерусского войска (судя по числу привлеченных вассалов и присутствию основной части великокняжеского двора, численность его была сопоставима с ополчением 1380 г.) кончился грандиозным, позорным разгромом. Немногочисленные татары были уже почти разбиты и соглашались на любые условия, но во время переговоров на русское войско напала беспричинная паника… Видя бегство русских полков, осмелевшие татары стали их преследовать и убили множество бояр и четырех удельных князей. (РЛ.Т.1.С.265.).
Можно добавить, что еще за хронологическими рамками изучаемого периода - в 1375 году, прецедентом такого рода, предвестником наступающих мрачных времён, стал неслыханный погром Костромы и Нижнего Новгорода новгородскими речными флибустьерами – ушкуйниками. Пленники были проданы в рабство в Орду. Пример, безусловно, из того же ряда, ведь командирами ушкуйников всегда выступали представители знати.
Итак, из шести случаев три происходят на западных границах и три связаны с Витовтом, причем в двух случаях зверствуют не просто русские, а литовско-русские, по приказу чисто по-язычески жестокого великого князя – литовца. Поразительная жестокость защитников новгородской Опочки едва ли носила характер мести, реакции на избиение литовцами соседей. Новгород строил собственные отношения с Литвой, далеко не всегда и не во всем поддерживая свой бывший «пригород».
Поразительно, что жестокость русских всегда в первую очередь обращена на русских же, или на христиан, во всяком случае, и, в заметно меньшей степени на татар. При том, что нигде на протяжении изученного периода – вплоть до конца периода раздробленности, более не отмечено случаев мучительства или особых издевательств ни с татарской, ни с русской стороны. То же можно сказать и о немцах в Прибалтике.
Примечательно и то, что за каждым случаем выхода за рамки «обычая ратных», то есть тактически, экономически и морально оправданной «обычной», военной жестокости следует расплата, воспринимавшаяся современниками не иначе как Божья кара. Она же постигла и упомянуых ушкуйников, из которых ни один не вернулся домой. Ее избежали лишь защитники Опочки. Это безбожный враг может торжествовать на крови невинных жертв, но для русских такое непозволительно!
Еще один пример. Он уже как бы из другого ряда, но также хорошо иллюстрирует нравы этого достаточно мрачного времени.
В 1436 году князь Василий Юрьевич («Косой») объявил своему тезке, двоюродному брату и великому князю войну. Войска встретились в Ростовской земле, у села Скорятино и «исполчились» к бою. Причем Василий Косой решил использовать военную «хитрость». Послав к Василию Васильевичу парламентера (для большей убедительности послали монаха), он, ссылаясь на вечернее время, предложил отложить битву на завтра, а когда великий князь распустил войско на ночлег, - неожиданно атаковал.
Со слезами на глазах Василий Московский лично принялся трубить сбор. Чудом московское войско успело вновь собраться под стяг и дать отпор вероломному противнику, который был разгромлен. Сам Василий Косой попал в плен (РЛ. Т.1. С.248).
Теперь, после выяснения военных подробностей, становится «по-человечески» понятней последовавшее вслед за такой «хитростью» ослепление Василия Юрьевича. Ничего подобного история русских междоусобий еще не знала. Князья уже ослепляли и убивали друг друга, но они еще не совершали прямого обмана на поле чести! Как видим, и здесь нарушителя постигло скорое и заслуженное воздаяние.
Зверства Витовта и их отсутствие со стороны ордынцев объясняются, по-видимому, тем, что последние привычно относились к русским как к своим «улусникам», которых следует не уничтожать или озлоблять, а эксплуатировать. Соответственным было и отношение к пленным, как к потенциальным рабам (зачем уничтожать ценный товар?). Их свирепость при покорении Руси осталась в прошлом. Витовт же еще только покорял. Его задача состояла в том, чтобы массовыми казнями внушить ужас, терроризировать, парализовать волю к сопротивлению у своих последних противников на Руси – Рязанцев, поскольку Москву и Тверь, он, как видно, уже считал у себя «в кармане».
Два случая совершения, говоря современным языком, массовых воинских преступлений, санкционированных самими русскими военачальниками (в 1387 и 1438 гг.), а также беспримерная «воинская подлость» Василия Косого (1436), (сюда можно добавить беспричинное разграбление Юрьевичами Ярославля годом ранее, а также несколько иных, более или менее мотивированных подобных «подвигов» времен последней усобицы, совершенных с обеих сторон, как представляется, обозначают период наибольшего упадка нравственности в высших слоях русского общества, оказавшегося у опасной черты. Это было время, когда варварство проникало не только с Востока, но и с Запада, а жестокость и откровенный обман, вытесняя прежние понятия о рыцарском великодушии, воинской чести и нормах поведения на войне, начинали уже входить в обычай.
Достаточно вспомнить клятвопреступление нижегородских князей под стенами московского кремля (1382), предательский захват нижегородско-татарским отрядом Владимира в 1411 году (экранизированный А. Тарковским), а перед тем – успешно проведенная Едигеем «операция» по дезинформированию своего московского вассала. Сам «царь» сначала уведомляет великого князя, что идет, якобы, на Литву, а затем – поворот на 90 градусов и разорение почти всей Средней Руси. До сих пор прямой обман еще не поднимался на государственный уровень. Учителя коварства и жестокости как с Востока, так и с Запада старались, чтобы их уроки запомнились надолго, и результаты, как будто, уже начинали сказываться…
Сюда же, без сомнения, следует отнести и стоящий несколько особняком феномен ушкуйничества – новгородского речного пиратства, обратившегося в это время с инородческого Заволочья на русскую верхнюю Волгу. Здесь, как и в случае с нижегородскими князьями, видится тенденция к распаду Руси как постоянно существовавшей до сих пор этнополитической общности. Тенденция, к тому же, не встречающая какого-либо ощутимого (зафиксированного источниками) морального осуждения у себя на родине – в Новгороде.
Добавим, что это военное одичание парадоксально совпадало с небывалым расцветом русской святости, с напряженной духовной жизнью церкви, подвигом многочисленных учеников Сергия Радонежского, основанием десятков новых монастырей, строительством сотен новых храмов, крещением целых народов на северо-восточных окраинах. Поистине, «чем ночь темней, – тем ярче звезды». Представить только, какая духовная брань, борьба сил тьмы и света, отражавшаяся в бурлении человеческих страстей, шла в те годы, когда акты дикой злобы перемежались неслыханными доселе явлениями святынь (Годеновский крест; образ Божией Матери Тихвинская), когда ученики Сергия Радонежского подвигами исихазма творили духовную основу Святой Руси.
В этой связи возникает вопрос. Так чего же было больше в образе мыслей и поведении «лучших мужей» того времени?
Несмотря на всю кровь и грязь эпохи, едва ли кто-то возьмется оспаривать тот очевидный факт, что христианские нравственные ориентиры сохраняли свое место в народном мировоззрении и продолжали действовать, оказывая, зачастую, определяющее влияние и на поведение военных деятелей, в моменты принятия ими важнейших военно-политических решений. Предоставив читателю делать собственные выводы, ограничимся двумя примерами, показывающими, что, главным образом, благодаря трудам деятелей православной церкви идеал христолюбивого воинства сохранялся даже тогда и даже в удельной среде. Для большей убедительности, возьмем их не из житий святых, а вновь, из летописей.
В 1385 году «суровейший» князь Олег Рязанский внезапным ударом возвратил Рязани Коломну. Попытка отбить ее привела лишь к новому поражению москвичей, которыми командовал серпуховский князь Владимир Андреевич Храбрый. Безрезультатными оказались попытки вернуть город путем переговоров. Зато после беседы с преподобным Сергием Радонежским «вопрос был решен положительно». «Кнзъ же Олегъ преложи сверепьство свое на кротость и покорися, и укротися, и умилися велми душею, устыде бо ся толь свята мужа и взялъ с княземъ съ великимъ миръ вечныи» (РЛ., Т.1.С.196.).
В 1442 году князь Дмитрий Шемяка во главе своего многочисленного двора, форсированным маршем – «изгоном» снова мчится из Углича на Москву. С ним его блестящий зять Александр Черторыйский с «кованым» полком литовских рыцарей-копейщиков. В Москве об этом, как всегда, ничего не знают. Нет ни разведки, ни сторожевого охранения. Еще один бросок и заветная цель будет достигнута. До нее осталось – рукой подать. Дмитрий Юрьевич «безвестно» домчал до Троице-Сергиева монастыря. Привычное благочестие заставляет спешиться и идти под благословение игумена Зиновия, преемника святых Сергия и Никона. Оставив колонну на дороге, князья поднимаются на Маковец и… благословения не получают. Блестящее войско соискателя Московского стола, поворачивает вспять! (ПСРЛ. Т.5.С.267; Т. 23. С. 150-151). После этого на Д.Ю. Шемяку невольно смотришь иными глазами.
Наш национальный характер лучше всего проявляется в своих крайностях. Узнавая о таком в нашей истории, хочется выяснить, сохранили ли европейские хроники примеры, когда герцога, уже протянувшего руку к королевской короне, мог разубедить и остановить на всем скаку, в одном переходе от цели, какой-то аббат?
Такие примеры позволяют нам предположить, что именно они в целом более характерны для поведения русской знати и народа, жившего среди искушений, но со страхом Божиим в душах; на грешной земле, все-таки ставшей Святой Русью. Описанные выше примеры жестокости, были, как видно, скорее исключениями (на которых летописцы акцентировали внимание, в том числе и как на поучительных примерах скорого Божьего Суда над теми, кто преступил рубеж дозволенного на войне) в стране, где летописец, в ответ на нашествие Едигея мог сказать о своём народе такое: «…русь не желателни суть на кровопролитье, но суть миролюбци, ожидающие правды» (РЛ.Т.1.С.224).
Современному человеку, давно порвавшему с традицией «потомку православных», трудно даже осмыслить эту кажется, самую краткую характеристику своего народа. Какой «правды» ожидали его предки, одетые в железо «миролюбцы», смиренные победители Мамая, со всех сторон окружённые, казалось бы, одной неправдой? Речь, естественно, не о той правде, что ищут (и иногда находят) в суде. Люди Святой Руси надеялись на справедливый Суд Божий в воздаяние их земной жизни, проведённой по заповедям Его. От того и «миролюбцы», что свой удар наносили лишь в ответ.