Начало
Великий Царский город или Каменьград, как его называли в народе, разительно отличался от других, даже самых крупных городов Радеи. Построенный у берегов Дикого моря, в устье двух могучих рек, он стал первым в своём роде. В то время, как другие города строили из живого дерева, Каменьград представлял собой крепость из серого гранита, в честь которого и получил своё первое имя. Как и все другие города, построенные в Сумеречные лета, Каменьград был окружен высокой стеной, но за этой время словно бы остановилось, и лето и зима никогда не сменяли друг друга. Здесь не было деревьев, способных украсить улицы зеленью или багрянцем, не было цветов, распускающихся по весне, и не было снега — снующие по улицам люди и лошади стаптывали его в слякотную грязь, что особенно бросалось в глаза после открытых просторов лесов и предместий. Все дома были серыми, тяжёлыми и мрачными на вид, ведь строили их из одного и того же камня, такого же цвета, что и месиво под ногами. Среди привычных одноярусных построек встречались настоящие исполины в два, а то и в три яруса высотой, и селились в них семьями по две-три, а порой и четыре на дом. Богатый торговый город у моря пестрел людьми самого разного толка: заморские купцы, рыбаки и ремесленники, вельможи и барыни, разъезжающие в повозках, церковники в золотых одеждах и одинокие путники верхом на лошадях. Прохожие всё время куда-то спешили и почти не смотрели друг на друга. Если в деревнях все знали друг друга в лицо, то в городах не каждый мог вспомнить, как выглядел его сосед по дому. Морен не единожды бывал здесь и не понаслышке знал: в Каменьграде всегда царил холод, даже в летние дни. Холод шёл от высоких стен, закрывающих солнце на закате, шёл от мёртвых домов, от неприветливых людей, которые были чужими друг другу, от железных кольчуг дружинников, от ветров Дикого моря и от двух буйных рек, питавших каменный город.
У лавки пекаря собралась толпа: очередь тянулась от крыльца до соседнего двора, и люди в ней переругивались, пытаясь решить, кто и где стоял. Две женщины с пустыми корзинками в руках вели свой, спокойный диалог, и когда Морен проезжал мимо, то явственно услышал:
— …сколько беженцев, видала? От окаянного бегут и прислужников его!
— Да ну? Так правда то, что они девок из сёл воруют?
— Скоро на город пойдут. Слыхала? Царь войско собирает, к войне с ним готовится.
Морен резко остановил лошадь, чтобы послушать. Не ожидавшие того дружинники едва не налетели друг на друга, взбудоражив коней. Десятник недовольно прикрикнул бранью, но Морен осадил его, шикнув:
— Тихо!
— Почему встал? Езжай дальше!
— Попробуйте заставьте, — бросил Морен резко. — Я всего лишь хочу послушать.
Но судачившие женщины, как и остальные в очереди, уже обернулись на сумятицу и теперь пялились на отряд дружинников во все глаза. Даже о спорах позабыли, и Морен с сожалением понял, что ничего больше не услышит.
— Готовитесь к войне? — спросил он у десятника, когда они продолжили путь.
— Не дай бог, — только и ответили ему.
А в спину прилетел взволнованный шёпот из толпы:
— Скитальца позвал! Видала? Ну точно на окаянного…
В самом центре Каменьграда, в широком устье, где реки Молочная и Ледяная сливались воедино, высился остров Буян. А на нём, сердцем города, белел укрытый снегом дворец. Лишь один единственный каменный мост соединял Буян с остальным градом, а вокруг него бушевали кипучие реки. Ледяная тянулась из Дикого моря, а Молочная вела своё начало от Белых гор, и оба потока являлись столь бурными, что даже лютейшей зимой лёд был не в силах сковать их. Реки будто бы воевали, сражались друг с другом, и в непогоду волны их бились о стены дворца, словно бы силясь разрушить его.
Вот и сейчас, впереди ещё только показалась мощёная гранитом набережная, а Морен уже услыхал шум вод, будто бы реки недовольно вздыхали. Пока их отряд пересекал мост, волны Ледяной то и дело разбивались о его камень, обдавая лошадей и путников снопом брызг, и вынуждали животных недовольно фыркать.
Издали Буян виделся скалистым и неживым, но стоило ступить на его берег, как тебя укрывала сень древних деревьев: дубов, осин и лип. В сей час ветер их не тревожил — лес был спокоен и тих, — и укрытые инеем ветви казались паутиной на гранитных стенах дворца. От моста вела широкая, вымощенная плоским камушком дорога, и лошадиные подковы звонко цокали, ступая по ней. Тропа невысоким наклоном вела через лес вверх, а по её завершению путников встречали распахнутые настежь железные ворота, что создавали обманчивый вид, будто войти во дворец может любой, кто пожелает.
А сразу за воротами раскинулся дивный сад, словно бы сошедший со страниц сказок. Высокие вековые деревья скрывали небо и стены дворца; меж них тянулось множество тропок, что петляли и вели забредших путников вдоль клумб, фонтанов, через открытые переходы с резными фасадами и бесчисленное множество цветочных кустиков. Сейчас не было зелени, не было и благоухающих бутонов, но зато всюду лежал нетронутый снег. Он заполнял пустующие ниши фонтанов, укрывал пушистыми сугробами клумбы и лежал ровной грядой вдоль дорожек, добавляя картинке ещё больше чудесности. Тут и там попадались невысокие — примерно по пояс — резные кормушки для птиц на тонких ножках. В каждой лежало зерно, и пташки стайками вились вокруг них, наполняя воздух возбужденным щебетом. У одной из кормушек, с еловым узором на ножке, сидела серая белка и вертела в лапах сосновую шишку. Она не испугалась, не дернулась даже, головой не повела в сторону прошедших мимо всадников, давая понять, что зверьё у царского двора совсем ручное.
Сквозь деревья проступила открытая парадная дворца, и дружинники остановили лошадей, спустились на землю. Морен последовал их примеру, и тут же, словно из ниоткуда, выскочили молодые конюхи, поймали коней под уздцы и увели их. Морен невольно отметил, что даже конюшенные при дворце одеты в шерстяные кафтаны с золочёной нитью в узоре, и выглядели куда богаче, чем он в своём поношенном плаще.
Скитальца повели по длинным коридорам дворца, словно желая показать всё его великолепие. Построенная из того же серого камня, что и весь остальной город, обитель царской семьи оказалась удивительно светлой и красочной внутри. По одну сторону каждого коридора и каждой комнаты, тянулись высокие широкие окна, а стены напротив, как и потолки, украшали живописные рисунки. В причудливых орнаментах Морен узнавал мотивы из сказок и подвиги прошлых князей, памятные события в истории Радеи. Двери меж палатами также украшала диковинная роспись и у каждой стояли дружинники, с копьями в правой руке. Собранные, с гордо поднятыми головами и прямой осанкой все как на подбор в ярко-красных кафтанах с золоченой нитью. После серого, как слякоть, города и сонного заснеженного леса вокруг дворца, все эти краски и цвета резали глаз, и Морен ощущал себя неуютно.
Его привели в царскую трапезную. Там, за длинными столом, уставленным всевозможными яствами, которых хватило бы на пару десяток человек, обедали царь Радислав и его молодая супруга. Завидев гостя, они прервали беседу и обратили свои взоры на него. Царица разглядывала Морена с удивлением и любопытством, будто чудную зверушку, а царь смерил его тяжелым, вдумчивым взглядом. Но затем широко улыбнулся, поднялся и, раскинув руки, вышел из-за стола. Всё выглядело так, будто он хотел обнять его, но близко так и не подошёл.
— Дорогой Скиталец! Добро пожаловать! Пригласил бы тебя к столу, да знаю, что откажешься. Чем могу порадовать аль отблагодарить тебя?
— Рассказать, зачем понадобился, и если дело только в благодарности, отпустить на все четыре стороны.
Царь громогласно, весьма наигранно рассмеялся.
— Говорили мне, что ты дерзок, да я не слушал.
В последний раз Морен виделся с царём Радеи, когда тот был ещё нескладным, хмурым подростком. Теперь же перед ним предстал мужчина в летах, широкоплечий, крепкий и суровый, с серой проседью в тёмной бороде и свободно лежащих на плечах кудрях. Зелёные, болотного оттенка глаза его смотрели недобро, с плохо скрываемым неудовольствием. Символ царской власти, что он носил на голове, представлял собой тонкий обруч, изображавший солнце и его лучи. Но Морен, как и вся остальная Радея, ещё помнил, что Велеслав и его сыновья никогда не носили короны.
Каменьград заложили незадолго после Дня Чёрного Солнца и тогда же ему дали имя, но своё второе имя — Царский город или Царьград — он получил значительно позже. Тогда, когда Радея перестала быть княжеством и стала царством. Именно Радислав присвоил ей этот статус, и весь свой двор ныне величал «царским». Каждый из сыновей и внуков Велеслава сделал что-то великое или значимое для Радеи, желая не посрамить память и кровь его, но Радислав, будучи уже далеко не молодым, не смог отметиться ничем, кроме царского титула. И по сей день для простого народа он оставался лишь жалкой тенью своих прославленных предков.
Но внимание Морена то и дело обращалось к юной царице, что так и притягивала к себе взгляд. Чёрные, подобно безлунной ночи волосы, были собраны в тугую косу и перекинуты через плечо на грудь. Такие же тёмные, широко распахнутые очи беззастенчиво изучали его. Кожа её была светла, почти что бела, щёк касался лёгкий румянец, а пухлые губы казались удивительно яркими. Маленькая, тонкая, почти ещё ребёнок, но точно понять её возраст никак не удавалось. Она не могла похвастаться пышными формами — стан её был изящен и строен, — но только дурак или слепец не посчитал бы её красивой.
— Пойдём, поговорим с глазу на глаз, — обратился к Морену Радислав, отвлекая от любования своей супругой.
Но не успел тот сделать и шагу, как царица сама обратилась к нему:
— Это правда, — спросила она, не скрывая любопытства; голос её звучал мелодично и томно, — что вы убили Ягу и принесли её голову жителям Закутий?
Морен не любил вспомнить об этом и жалел, что вести о его похождениях дошли до царского двора и Каменьграда. Но врать не видел смысла.
— Да, так и есть.
Царица улыбнулась, и тёмные глаза словно озарились внутренним светом. Морен не мог точно прочитать её улыбку и взгляд, но было в них что-то нехорошее, близкое к торжеству. И улыбка эта — счастливая и несомненно прекрасная — заставила его похолодеть: ещё никто на его памяти так искренне не радовался чей-то смерти.
— Я бы хотела выразить вам благодарность, — произнесла она. — За то, что очищаете наши земли от зла.
— Потом, — грозным, тяжёлым словом оборвал её царь.
Он указал рукой на створчатые двери за своей спиной, приглашая Морена пройти в них. Войдя следом, Радислав разогнал стражу, и комната, оказавшаяся очередным коридором, погрузилась в тишину. Царь не спешил начинать разговор. Словно подбирая слова, он расхаживал вдоль широких окон, что смотрели на заснеженный сад, и задумчивый взгляд его терялся в заледеневших ветвях. Наконец, он остановился, опёрся ладонями на каменный проём окна и заговорил:
— Как давно ты не был на севере, Скиталец?
— Лет пять как, может больше.
— Значит, о Кощее не слыхивал, — кивнул царь каким-то своим мыслям.
И ведь в самом деле не слышал. Морен не лез с вопросами, терпеливо ждал, когда Радислав всё поведает сам, справедливо полагая, что больше, чем сочтёт нужным, тот ему всё равно не расскажет.
— Вот лет пять назад и завелась у нас эта тварь, — начал Радислав. — В Белых горах, у истоков Молочной, замок есть, его ещё мой дед строить начал, да в тех горах такой дубак зимой, что всё живое оттуда бежит. Замок бросили, не достроив, старый он, почти рухнувший, пара башен да, может, двор, а Кощею сгодился. Там он и живёт до сих пор. Проклятый он, да уж больно разумный, это тебе не какой-то там безмозглый волколак. И за каким-то лешим возомнил он себя царём и требует теперь отдать ему корону.
Радислав исподлобья глянул на Скитальца, видимо, надеясь прочитать по глазам, что думает он о подобной наглости. Но Морену было глубоко безразлично, кто сидит на царском престоле. Так и не увидав желаемого, Радислав продолжил рассказ:
— Когда он только появился, то в близлежащие города и поселения письма разослал, требовал признать его царём. Естественно, всерьёз это никто не принял, письма те в огонь кинули да и позабыли. Тогда он разослал ещё письма, на этот раз всего в несколько деревень у самых гор, с требованием отправить к нему самых красивых девушек из каждого поселения в качестве дани. А не то, обещал, никого из живых в тех деревнях не останется. Угрозам никто не поверил, а через три дня… деревни те опустели.
— Как это так?
— А вот так! — развёл руками царь. — Ни крови, ни следов борьбы — как в воду канули. Дома пустые, вещи брошены, людей нет. Искали их, даже с собаками, никого не нашли. Через год Кощей снова разослал письма, уже в другие деревни. Кто поумнее был да опыт соседей помнил, девок своих в горы отправил, как Кощей наказал. А кто отказался… Догадываешься, что с ними стало?
Я в те горы столько людей посылал: лазутчиков, охотников, церковных псов, дружинников — никто не вернулся! Теперь твой черед.
— Люди пропадали пять лет, несколько поселений опустело, а вы позвали меня только сейчас? Чего вы ждали, почему сейчас?
Радислав поморщился, и стало ясно, что хоть с решением беды он не спешил, вопросов этих явно ждал. Помолчав немного, он с неохотой молвил:
— У него моя старшая дочь.
Морен не нашёл слов. Лицо его оставалось беспристрастным, а взгляд не отражал ничего, кроме лёгкого удивления, но разум терзало бессчётное множество вопросов. Он не был знаком с Василисой лично и мало что знал о ней. В народе болтали: царь любил её больше всего на свете и именно потому до сих пор не выдал замуж, хотя той уже давно минуло двадцать пять и близился третий десяток. «Не родился ещё мужчина, достойный руки моей дочери», — говорил Радислав, но Морен считал, что дело скорее в ином: не родился ещё мужчина достойный престола Радеи. Ведь только кровь от крови Велеслава мог стать таковым.
Но даже будь это так, никто не сомневался в безмерной любви царя к старшей дочери. И как только Радислав мог упустить своё самое дорогое сокровище?
— Сам не понимаю, как так вышло, — ответил он на так и не озвученный вопрос. — С неделю назад пришло от Кощея письмо. В нём он требовал уже мою дочь, а иначе грозился весь город и всё царство себе забрать. Я охрану выставил, лучших своих ратников. А она как испарилась! Взяла и исчезла посреди ночи, только вещи остались.
— Вам следовало позвать меня раньше.
Радислав вновь поморщился и на этот раз потерял терпение:
— Что ты меня, как ребёнка отчитываешь?! Царь я тебе или кто?! Я так считал: негоже всему царству на тебя одного полагаться! Что я за царь такой, коль не могу с одним проклятым управиться? Да видать херовый царь, раз-таки к тебе обратился!
Он замолчал, отвернулся и какое-то время всматривался в спокойствие сада. Но Морен видел, как крепко он сжимает челюсти и как напряжены его скулы. Когда Радислав заговорил вновь, голос его звучал тише, и явная сдерживаемая ярость угадывалась в нём:
— Отец мой тебе чуть ли ни в ноги кланялся, а я никак в толк взять не мог: почему? Теперь понимаю. Видать только проклятый может с проклятым управиться. То ли ты понимаешь их, то ли силой какой обладаешь, да только плевать мне, покуда ты за людей сражаешься. Вот мой приказ и царское же моё слово: вернёшь дочь живой и до конца дней своих не будешь ни в чём нуждаться, хоть ещё три века проживи. А Кощея оставь мне, с ним я сам разберусь.
— Хорошо. Мне ясна задача.
— Что тебе для этого нужно?
— Я кое-что слышал в городе. Что за «кощеевы прислужники»?
Царь снова поморщился, всем своим видом давая понять, сколь неприятно ему говорить о таком.
— Услыхал-таки, — бросил он с досадой. — Не знаю я. Никто их в глаза не видел, а бабы разное болтают, что ж теперь, всему верить? Слухами молва испокон веков полнится. Ну ходят слухи, да. Но только слухи.
— Я не убиваю людей, — жестко предупредил Морен.
— А никто не говорил, что это люди. Нечисть то или кто другой, это уж сам выяснишь, одно скажу наверняка: ни один человек в тех горах долго не протянет. Сейчас ещё терпимо, а вот когда морозы ударят… В общем, может, и нет там никого, один лишь проклятый.
— Есть ли кто-нибудь, кто видел Кощея и может рассказать о нём? Может быть, кто-то, кто знал его ещё при жизни?
— Нет, нет таких. А те кто был, сейчас мёртвые в горах лежат.
— Как же мне его найти?
— Я выдам тебе провожатых. Они путь к замку знают, не Кощей его всё же строил. Да и авось помогут чем.
— Чем меньше людей, тем лучше. Также мне нужна лошадь. Достаточно крепкая, чтобы выдержать подъём в горы и холода.
— Это я устрою.
— Как давно пропала Василиса? Какова возможность, что она всё ещё жива?
Лицо Радислава исказила мука.
— Даже не упоминай об этом. Два дня уж минуло.
— А что бы вы делали, если бы не нашли меня? Или будь я на другом краю Радеи?
— Решил бы вопрос по старинке: войском, огнём и железом. Но почто ратникам зря умирать, коли ты есть?
— Вам просто повезло.
— Это уж не тебе решать. Что ещё нужно?
— Только один вопрос.
— Ну? — потребовал царь в нетерпении.
— Почему «Кощей»? Откуда такое имя?
Невесёлая усмешка исказила лицо Радислава.
— А я почём знаю?
