Автор: Мамыкина Анастасия Дмитриевна
Мне едва исполнилось девять. Тёплый июньский ветерок ласково трепал мои волосы. Мы с отцом шли по залитой предзакатным солнечным светом улице. Он почему-то улыбался, а я, глядя на него, улыбалась в ответ. Вечер был теплым и тихим, только где-то вдалеке слышалось приглушенное стрекотание сверчков. Я с удовольствием втягивала вечерний воздух, уже остывший после дневной жары. Всё вокруг было пронизано невероятным спокойствием.
Папа вдруг остановился и посмотрел на меня с загадочной улыбкой.
– Верка, а знаешь что?
– Что? – я удивлённо уставилась прямо ему в глаза.
– Мне на работе путёвку дали. На море. Поедем?
– Конечно! Конечно, поедем! – я закричала от восторга и кинулась ему на шею. «Подумать только – море!» - пронеслось у меня в голове
– Ну тогда побежали скорей домой, маму обрадуем! – Папа засмеялся, и мы вместе помчались домой. Мне не терпелось обрадовать маму.
Дома пахло как-то по-особенному вкусно этим вечером. Мама хлопотала на кухне, когда я вбежала туда, сгорая от нетерпения сообщить новость. Мама сначала не поверила, а потом посмотрела на отца и заулыбалась. Мы сели ужинать. А потом мне спалось так сладко-сладко и снилось как мы втроём весело плещемся в море.
Утром я из кухни услышала голоса родителей. Сначала неразборчивые, а потом до меня вдруг донеслись слова отца: «Война началась». Он сказал их таким голосом, какого я никогда не слышала – слишком опустошенным. Я не поверила. Какая может быть война? Ведь все так хорошо, скоро мы поедем на море. Да и вообще, что такое эта война? Папа наверное пошутил.
Мы сидели на бревне за нашим домом – это была импровизированная скамейка в тени старого дуба – я читала в слух книгу, иногда останавливалась и, обращая лицо к небу, жмурилась от солнца, а мама ласково гладила меня по волосам. Было так спокойно, а значит нет никакой войны – мне просто показалось. Только родители были не такие как обычно. Их лица слишком часто обменивались тяжёлыми взглядами.
А следующим утром я поняла: война – это по-настоящему. Отец стоял на пороге нашего дома с зелёным рюкзаком за плечами и тяжело смотрел на нас с мамой. По маминым щекам текли слезы, она изо всех сил старалась их сдерживать, но у неё не получалось, и иногда сдавленные всхлипы все-таки вырывались. Я все ещё смутно понимала что происходит – почему папа такой серьёзный и почему плачет мама. Отец обнял ее, и она уже не смогла сдержать рыданий. Не знаю сколько они так простояли. А потом он наклонился ко мне и сказал: «Имя у тебя хорошее, Вера, пусть оно всем нам поможет. Ты мне пиши почаще, все-все рассказывай… Ну что, пора.» И мы уже из окна смотрим, как все меньше и меньше становится папина фигурка с зелёным рюкзаком за спиной.
После того как папа ушёл наш дом уже перестал быть таким теплым и родным. По вечерам из кухни уже не доносился добрый смех отца, они с мамой не обменивались историями, произошедшими за день на работе. Да и мама стала не такой как раньше. На её лице улыбка появлялась все реже, и даже в тех редких случаях она была скорее печальной. Мама стала часто сидеть у окна, печально вздыхая, глядя куда-то в пустоту.
Война проникала в нашу жизнь постепенно. Сначала все было как обычно. Днем Мама ходила на работу в детский садик, а я играла во дворе с ребятами. В середине лета к нам приехала бабушка, как сказала мама, чтобы помогать по хозяйству – без папы тяжело справляться.
На кухне теперь обменивались только мрачными новостями, и всегда в пол голоса, иногда делая паузы и тяжело вздыхая. Мне запрещали слушать о чем говорят мама с бабушкой, но даже слыша лишь неразборчивые слова, я по их голосам понимала, что ничего хорошего они обсуждать не могут.
Скоро нам пришло первое письмо от папы. Мама держала его в руках очень бережно, словно оно было из дорогого хрусталя. Дрожащим голосом она читала:
«Здравствуйте, дорогие Верочка и Маша! Передаю вам с фронта пламенный красноармейский привет. Времени свободного совсем мало, в армии ведь все по минутам расписано. Сообщаю вам что я жив-здоров, чего вам тоже желаю. Чувствую себя хорошо, только скучаю очень, по дому и по вам. Природа здесь замечательная, кругом лес. Работать много приходится. Тяжело, но я уже привык. Питаемся мы хорошо, не так, как дома конечно, но ничего не поделаешь – время военное. Не голодаем, и на том спасибо. На этом заканчиваю. Пишите почаще. Крепко несчетно целую вас. Ваш папа.»
Это письмо мама потом бережно вставила в зеркальную рамку, рядом с папиной фотокарточкой. Я очень любила её рассматривать – папа на ней был таким молодым, гладко выбритым. Каждый раз он смотрел на меня с неизменной тёплой улыбкой, и на несколько мгновений мне даже казалось, что он вот здесь, рядом, и мы снова пойдём играть во двор. А потом я вновь возвращалась в реальность и тяжело вздыхала.
В первую военную осень я пошла в третий класс. Школа наша работала теперь в три смены – в нашем посёлке она осталась одна. Вторую, ту что побольше, отдали под госпиталь. Малышам, конечно, уступили первую смену, и теперь каждое утро я вместе с соседской девочкой Ниной ходила в школу. Я знала Нину с самого детства. Она была очень смышленой и весёлой. Во дворе она каждый день придумывала игры, в которые мы с ребятами играли целыми днями. Вот и сейчас Нина придумывала игры, пока мы ходили в школу.
Правда, школа теперь мало походила на ту, в которой я училась раньше. В классах парты стояли в четыре ряда, и проходы между ними были такими узкими, что передвигаться между ними приходилось боком. Вместо привычных нам тетрадей были теперь сшитые между собой газетные листы. Писали мы сажей, вместо перьев. Не потом можно было стряхнуть и писать заново. Первым делом нам рассказали о том, что если услышим сирену, то нужно строго выполнять все распоряжения учителя и организованно проследовать в бомбоубежище. Напрямую о войне нам не говорили, словно пытались скрыть, но ведь её не возможно скрыть когда она на виду. И только одно в нашей школе оставалось неизменным – наша учительница Елена Николаевна, женщина строгая, статная, её война, казалось совсем не затронула. Но это нам только казалось
А вот нашу жизнь война меняла, причём безжалостно и стремительно. Сначала это было незаметно, только с полок магазинов исчезли кое-какие продукты. Но потом выбор в магазинах становился все меньше и меньше – оставалось только самое необходимое. А однажды мама вернулась домой с карточками, и сказала, что еду мы теперь будем получать по ним. И снова тяжело вздохнула. А бабушка, заглянув в кухонный шкаф тревожно сказала: «Плохо. Крупы то совсем мало осталось». Тут я даже обрадовалась – значит не будет больше на завтрак молочной каши, которую бабушка каждое утро старалась в меня впихнуть.
Скоро, правда, мне пришлось об этом пожалеть. Не было больше каши на завтрак. Да и вообще ничего не было. Ели мы все скуднее и скуднее, не всегда продукты выдавали по норме. Иногда бывали и совсем голодные времена, когда еды не было совсем. Тогда мама научилась готовить новое блюдо – на плите кипятилась вода, а затем постепенно в кастрюлю засыпалась мука. Иногда муки было настолько мало, что это варево было жидким, как вода. Часто это был единственный приём пищи, а перед сном мы пили лишь горячую воду.
Промозглая осень сменилась морозной зимой. По утрам мы с Ниной все так же ходили в школу, только теперь все чаще молча – не хотелось тратить драгоценные капельки тепла. На улице дул пронизывающий ветер, пробиравший до самых костей. Мороз неприятно показывал нос и щеки. Мне казалось, что где-то вдалеке доносится вой, такой печальный, больше похожий на плачь. Может быть, он был только в моем воображении, но тогда мне думалось что это сама природа плачет о тех, кого война забрала от родных далеко-далеко и уже безвозвратно. Вообще зима в тот год была страшно холодной, наверное, потому что еды и топлива было мало.
Война все шла и шла… Мы у узнавали новые сдова: «эвакуация», «обстрел», «похоронка»… Мы не знали радости в эти долгие годы. Только горе, боль утраты и смерть, на долгие годы повисшая в воздухе.
Один случай мне запомнился на всю жизнь. Год тогда выдался особенно голодным, еды почти не было. Однажды мама вернулась вся в слезах и рассказала бабушке: «В соседней деревне немцы себе развлечение нашли. Дети от голода опухшие, берут у них еду, не смысля ничего, и убегают, а в след им автоматная очередь. И наелись дети навсегда! Страшно то как, а если и к нам придут.» . Мама в тот вечер долго проплакала, а я тогда впервые поняла, что такое настоящая ненависть… К врагу, к фашизму.
Бабушка Вера дрожащей рукой вытерла слёзы. Она всегда плакала, когда рассказывала внукам о тех страшных военных годах. Чай в чашках давно остыл, а старая комната погрузилась в тяжелое молчание. Каждый из четырёх внуков задумался о том, как страшно быть ребёнком войны. Маша – самая маленькая из всех – крепко обняла бабушку и сказала: «Война – настоящее преступление против детства.»