Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой Утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе.*
— Больше ничего нет. Ни света. Ни тьмы. Ни пространства. Ни времени. Нет ничего, что я мог бы описать, осознать или определить существующим. Или существенным? Наверное, и меня тоже нет, но я не могу это определить, осознать и описать.
Дорога уводит его всё дальше и дальше, осторожно подслушивая, что путник бубнит себе под нос. Под нос, в существовании которого здесь никто не уверен. Потому что уверенным должен быть тот, кто бубнит. Больше никого в этом здесь и нет. И быть не должно. Наверное. Так получается?
Или есть. Или должен быть.
— Прошу прощения, — неуверенно шепчет чей-то голос, дорога слышит его впервые. — Я, кажется, заблудилась.
Путник замирает, но не оглядывается. По его не скромному мнению, вокруг никого и ничего нет и быть не может. Значит и голос или мерещится, или принадлежит ему самому. Которого тоже нет?
— Вы меня слышите? — Голос уже совсем рядом и не совсем неуверенный. — Давно вы здесь? Знаете, что там… В конце?
Путник поджимает губы и медленно моргает. Он остановил даже внутренний монолог. Которого и не может быть, когда ничего нет.
— У вас всё в порядке? — Голос вздрагивает на последнем слове и снова неуверенно добавляет: — Насколько здесь вообще возможно быть в порядке…
— Здесь — это где? — Путник морщится, услышав сам себя.
— Не знаю, — спокойно отвечает голос. — Где-то здесь, где никто, кроме вас, мне не отвечает.
Дорога внимательно вслушивается в очередной диалог, в котором непонимающий вопрошает отрицающего о том, что они оба прекрасно знают, но…
— Правда? — Путник резко поворачивается на голос и восхищённо выдыхает: — Вы есть?
Незнакомка тихо смеётся и слегка наклоняет голову набок.
— А вы? Есть?
Путник снова морщится. Он слишком много думал над её вопросом ещё до того, как тот был задан.
— Не знаю, — выплёвывает он раздражённо и отворачивается.
— Зато знаю я. — Незнакомка осторожно кладёт руку ему на плечо. — Думала, что вы так нелепо шутите. Вижу, что нет. Прошу меня простить. Я есть. И вы есть. И все вокруг тоже есть, но кажется, что нас с вами никто не замечает.
Путник хмурит густые брови и делает шаг вперёд. Тонкие пальцы незнакомки соскальзывают с его плеча.
— Кто вокруг? — уточняет он.
— Не знаю, — устало вздыхает незнакомка, этот диалог даётся ей тяжело. — Разные люди. Прохожие. Медики. Полиция.
— Разные люди… — Путник прячет руки в глубокие карманы пальто. — Пальто? На мне пальто.
— Ну да, — слегка раздражается незнакомка, но вида не подаёт. — А вот обувь у вас совсем не по погоде.
Путник опускает взгляд и удивлённо рассматривает меховые тапочки на пару размеров меньше, чем следовало.
— Неудобные, — бубнит он.
— И мокрые, — добавляет незнакомка. — Как вас зовут?
— Кто?
— Да кто угодно. — Она почти не сдерживает раздражения. — Скажите, вы так издеваетесь? Или у вас действительно проблемы? Или у меня? Не понимаю.
Путник медленно разворачивается, хлюпая по луже, которую, наконец, разглядел под ногами.
— Иван.
Незнакомка смягчается и делает шаг навстречу, протягивая открытую ладонь.
— Вася. Василиса.
Иван рассматривает тонкие женские пальцы, которые, получается, тоже есть. Как и тяжёлое пальто, и неудобные тапки, и лужа холодной дождевой воды.
— Приятно познакомиться. — Он неловко пожимает протянутую ладонь.
— И мне, — в её голосе заметна улыбка, которая быстро сменяется грустными нотками: — Скажите, — переходит Василиса на шёпот, — я умерла?
Раскат грома пронзает ничто — в которое Иван уже успел уверовать — раздаётся болью в спутанном сознании и внезапно обнаруженной среди существующих явлений, голове. Он одёргивает руку и отступает назад. Ноги не слушаются. Колени подгибаются. Иван бессильно плюхается в лужу.
Василиса внимательно следит, как её новый знакомый распластался на тротуаре и, почти не моргая, смотрит в небо. Капли дождя иногда попадают в его открытые глаза, но будто не доставляют дискомфорта. Этот нелепый парень в тяжёлом дорогом пальто поверх майки и растянутых треников, широко улыбается рассматривая грозовые тучи. Василиса озирается, чтобы убедиться, что всё это замечает только она. Взгляд снова цепляется за перевёрнутый автомобиль. Ночь рябит светом проблесковых маячков. Звуки и голоса сливаются во что-то вязкое и липкое. Голова кружится.
С трудом сообразив, что происходит, Иван подхватывает новую знакомую, не позволяя ей упасть в ту же самую лужу.
— Благодарю, — шепчет Василиса. — Вы так быстро…
— Здесь же нет ничего, — перебивает Иван, — значит, я могу быть где и кем угодно. Если надо, ещё быстрее.
Вокруг всё так же рябит. Василиса со всей силы жмурится. Позволяя слезам катиться по и без того мокрым щекам.
— Не сработает, — вздыхает Иван и садится обратно в лужу.
— Что дальше? — уточняет Василиса, найдя в себе силы открыть глаза.
— На этом моменте я должен заморочить тебе голову философией. Рассказать о жизни и смерти. Задать несколько вопросов. Узнать о твоём самочувствии. И потом…
— Бросьте, — перебивает она. — Давайте без этого. Ладно?
Дорога улыбнулась бы, если бы умела. Вместо этого слегка вихляет, не меняя пункта назначения.
— Без этого? — хмурится Иван.
— У всех из нас своё мнение о смерти. Том, что после. Хочу остаться при своём.
— А если оно неправильное?
— Вы же сказали, что здесь ничего нет. Значит, и неправильного мнения нет.
Дорога вздрагивает. Место аварии исчезает, захватив с собой звуки, запахи и тяжёлые воспоминания. Больше ничего нет? Ни света? Ни тьмы? Ни пространства? Ни времени? Нет ничего, что можно было бы описать, осознать или определить существующим? Или существенным?
— Наверное, и нас с тобой тоже нет, но я не могу это определить, осознать и описать, — вздыхает Иван, вернувшейся в привычное ещё при жизни состояние.
— Точно нет? — Глаза Василисы светятся.
Кажется, она видит что-то вокруг. Видит что-то в конце пути. Или даже в его начале? Чмокнув Ивана в щёку, Василиса сходит с дороги и пропадает из виду.
— Ещё одна, — пожимает он плечами. — В очередной раз. Одни теряются по дороге. Другие сходят с неё в никуда. Некоторые растворяются в воздухе. А я всё топчусь здесь. Без ответов и правильных вопросов.
Дорога распрямляется, приглашая Ивана в путь, но он уже глубоко зарылся в мысли, что мучали его «до» и не отпускают «после»: о том, что должно быть и чего не должно, что есть и чего нет.
— И по ком звонит колокол?..
*Джон Донн «Молитвы по возникающим поводам»: Размышление XVII (Devotions upon Emergent Occasions, Meditation XVII), 1623
©Элар Шевела, 2024