(все герои и события выдуманы от начала до конца; все совпадения с реальными людьми - случайны)
Иванова не то чтобы взяли силком. Иванов был не из тех, кого можно было просто так взять за шкирку и заставить что-то делать. Особенно то, что ему не нравилось.
Он, конечно же, не хотел идти умирать — за родину, за отечество, за президента и даже за семью, но, когда пришла повестка, он не стал прикидываться шлангом и пошёл "для уточнения данных" в указанные день и час туда, куда позвали.
Народец там тусил всё больше молодой, и ему было там как-то неловко: из своего богатого и не всегда положительного жизненного опыта он знал, что с людьми моложе себя лет на 15-20 ему очень трудно найти общий язык. Если не невозможно.
Да что там, иногда они ему казались инопланетянами. Никакого языка не понимают. Впрочем, с ними ему толком общаться и не пришлось, потому что очень быстро"уточнение данных" обернулось мобилизацией. Но бегать куда бы то ни было он не собирался. В свои хорошо за сорок он имел, как казалось не только ему самому, но и всем знающим его людям, прочную, сложившуюся жизнь, работу с постоянным и приличным доходом, жену, которая, конечно, после 20 лет брака, давным-давно надоела, но тем не менее была ему дорога, двух таких же дорогих детишек-спиногрызов, которым было ещё далеко до призывного возраста, и... И всё... Больше ничего в этой жизни у него не было...
Ну разве только тир в любимом стрелковом клубе...
Стрелять Иванов умел и любил, и заметил это за собой давным-давно, ещё в армии.
Ему тогда повезло: забрили, когда первая Чеченская уже кончилась, а вторая ещё не началась, и демобилизоваться он успел... Но ВУС "стрелок" в военном билете была неспроста. Ему и до армии нравилась эта детская забава - стрелять в тирах из мелкашек, но в армии он понял, что это его родное...
Жизнь, конечно же, заставила заняться совсем другим: покупать, продавать, перепродавать и так далее... Но в свободное время, которого с каждым годом, по мере того, как дела устаканивались и приходили в некое спокойное русло, становилось всё больше, он мог себе позволить оторваться...
Как-то бизнес-партнер зазвал его на охоту в бескрайние поля средней полосы. С одной стороны, это было весело, с другой... Когда казавшийся таким грозным издалека кабан поверженной грязной тушкой лежал прямо у его ног, сочась тёплой кровью, он показался ему таким жалким и нелепым, а, главное, совершенно не заслужившим свой печальный преждевременный конец, что Иванов больше никогда не соглашался на предложения поохотиться. Ему нравилось стрелять по неживым мишеням. Процесс он любил больше, чем результат… Попадание в цель казалось ему важнее, чем уничтожение… Чего бы то и кого бы то ни было. Пусть даже врага. Которых у Иванова хватало. Но перейти на бандитский уровень и сказать своему врагу — умри ты сегодня, а я завтра! - он не мог. Чего-то не хватало.
Хорошо себе представляя извечный бардак русской жизни на гражданке, - именно в силу своих проявившихся непонятно откуда способностей хорошо ориентироваться в этом бардаке его жизнь и обрела некую стабильность, - Иванов никогда не строил себе иллюзий по поводу нашей доблестной армии. На все завывания записных патриотов в жанре "мы одним махом семерых побивахом" он всегда говорил: с чего это вы взяли, что наша армия лучше, чем мы с вами, мелкие и не очень мошенники через одного и почти сплошь раздолбаи? Точнее, чаще он уже не говорил, а имел в виду. Или просто молчал. Промолчишь — целее будешь… Думал про себя. Чем старше он становился, тем интереснее ему было думать про себя, а не выслушивать результаты чужих «раздумий». Которые почему-то всё чаще казались ему либо клиническим бредом, либо просто бредом...
Срочную служил Иванов так давно, что уже почти ничего не помнил, впрочем, стойкое ощущение бардака и абсурда, в котором он пребывал два года своей службы, никуда не девалось. Собственно, от армии только это ощущение и осталось, больше ничего, ни армейских дружков, ни желания вообще что бы то ни было из того опыта вспоминать… Хотя тогда он и был на двадцать с лишним лет моложе... Как говорится, было, что вспомнить, но совершенно не хотелось…
Ему казалось, что он готов ко всему. Впрочем, на гражданке дела обстояли не сказать, что очень хорошо: его работа, завязанная на работу с зарубежными поставщиками, накрылась медным тазом сразу же после начала войны, когда все они, как по команде, сделали ноги. Ну да, какая разница, чем торговать: западным или китайским? Если товар людям нужен или им кажется, что он им нужен, ну или, точнее, им долго промывали мозги рекламой насчёт того, как им нужен этот товар, то они будут его покупать, откуда его ни привезли... Но на перестройку бизнеса нужно было время... В общем, не удивившись бы армейскому бардаку, Иванов не хотел возвращаться пока в бардак гражданский... В конце концов, его, стрелка, не посадят на самолёт. А стрелять он умеет. И любит. Постреляем!
Впрочем, ему повезло - в военкомате попался старый хрыч, - что называется, чувак старой закалки, - которому, кажется, было не всё равно. Задав Иванову пару наводящих вопросов, он воскликнул:
- Снайперов не хватает! Пойдёшь?
Иванов пошёл.
Дальше была очень короткая "подготовка": как водится - больше теории, чем практики, извечная русская ИБД, которая на каждому шагу, даже там, где до смерти четыре шага, а потом он очень быстро оказался на том, что раньше всегда называли фронт, а теперь почему-то лбс...
И ему опять повезло: он попал к командиру, которому было не всё равно... Когда-то это везение должно было кончиться — вроде бы везунчиком Иванов никогда не был и всего в своей жизни добился тяжёлым трудом. Ну или почти таким же тяжёлым - по крайней мере, психологически, - лизанием одного места нужным людям… Что тоже, собственно, труд. В своём роде. У нас любой труд почётен — если семья не голодает.
Везение кончилось через несколько дней.
Был уже май, «зелёнка» перла из всех щелей, и снайперу было где разгуляться - работай, не хочу... Он выходил на задания, сперва с напарником, потом один, но работа не получалась, не клеилась. Это были живые мишени, а он привык к неживым. Это были люди. Даже не кабанчики. А ещё он привык к относительно стерильным условиям тиров - чаще всего в закрытых помещениях. Короче, сначала он только мазал...
Командир в какой-то момент спросил:
- Что не так?
- Не могу.
- А через «не могу»?
- Они такие же люди...
- Такие же?
- Да.
- Значит, не таких ещё не встречал...
- То есть?
- Пойдём.
Они прошли по руинам, которые теперь были их домом, куда-то, куда Иванов обычно не заходил. Командир снял с какой-то замшелой двери тяжёлый навесной замок, и они вошли. На каких-то тряпках валялся совершенно замурзанный, грязный человек. Не человек — полутруп.
- Вставай.
Человек встал.
- Скажи: "Героям слава!"
Человек молчал.
- Ну!
Человек молчал.
Командир достал пистолет, передернул затвор и приставил человеку к голове. Человек просипел, почти прошептал:
- Героям слава!
- Громче!
- Героям слава! - получилось ненамного громче, чем в первый раз.
- Громче!!!
И тут с человеком что-то произошло. Или просто дошло. Он как будто собрался с силами, напрягся и гаркнул, как на плацу:
- Героям слава!
И в это мгновенье Иванов что-то увидел. Нечто увидел. Если ему это не показалось. Нет, точно не показалось: лицо человека как будто поплыло, черты начали расплываться и трансформироваться. Превращаться во что-то совсем другое. И через пару мгновений от человеческого лица не осталось ничего - перед Ивановым стояла обезьяна. В грязной, забрызганной кровью военной форме, в человеческой военной форме - обезьяна. Иванов не знал, какого вида, и не шимпанзе, и не горилла, и не орангутан, да и совсем не макака - просто обезьяна. Недостающее звено между зверьком и человеком.
Командир опустил пистолет:
- Хватит!
Обезьяна почти так же мгновенно, как и появилась (точнее, проявилась), - исчезла. Человек в грязной военной форме упал на тряпки и затих.
- Пошли.
Командир и Иванов вышли и пошли обратно в "расположение".
Когда пришли, командир спросил:
- Ну чего, понял?
- Кажется, да.
- Если кажется, - проспаться надо, - авось перестанет казаться!
- Ну, не кажется... Понял. Так точно, понял!
- Тогда иди, воюй... С теми, с кем пришлось воевать! И внимательнее гляди в прицел - глаз без подмоги не всё видит!..
...Что это было, Иванов по-настоящему понял спустя какое-то время...
Очередная живая мишень пульсировала и колготилась с той стороны прицела, что-то делала, но Иванов никак не мог увидеть лица... Лицо было по обыкновению, как и у всех их, полузакрыто... Но вот мишень в какой-то момент расслабилась, обернулась лицом к Иванову, сняла маску, - вдохнуть хотела, видать, - и он увидел опять - не человеческое лицо, а звериный лик. Морду обезьяны. Точнее, её верхнюю половину: глаза обезьяны, не по-обезьяньи мудрые, но всё же глаза обезьяны.
И Иванов выстрелил. И, кажется, попал. По крайней мере, мишень затихла. Больше не колготилась и не пульсировала. Лежала, скучала.
...Так и пошло дальше: Иванов выцеливал мишень, тщательно её высматривал и, если видел таки обезьянью морду, то обычно не промахивался.
Потом ему стали давать другие задания, в которых не было одиночных мишеней, а были всё больше транспортные средства и роботы разного рода - летающие, ездящие, ползающие... И стрелять по ним было легче: таки они были проще, ибо не были живыми... Но однажды - в тяжёлом бою, когда было не до нюансов, так все было быстро и страшно - ему пришлось стрелять по бэтээру, обсиженному, словно мухами, людьми. Конечно, ему только показалось. Конечно, все они были обезьянами, ловко державшимися на поверхности бэтээра, как их дальние — или не очень - родственники в джунглях на каких-нибудь лианах...
...
Прошло полгода. Война шла своим чередом, Иванов чудовищно устал. Он ничего уже не понимал и почти ничего не чувствовал. Ему постоянно хотелось спать - причём не понятно, то ли от смертельной усталости, то ли потому, что он уже не мог смотреть на происходящее вокруг каждую минуту смертоубийство.
Их подразделение зашло в какой-то городок - точнее, в руины какого-то городка, который был не так давно оставлен противником.
Кто-то зачищал то, что осталось от городка, Иванов и другие "прикрывали", как могли.
Иванов смотрел в прицел и готов был стрелять в любой момент, по первому сигналу или при первой необходимости. Впрочем, судя по всему, городок был чист - там просто негде было прятаться. Абсолютно чистые развалины старого никому не нужного «мира». Все, кто не спрятался, - все виноваты.
В какое-то мгновение что-то странное мелькнуло на краю поля зрения, что-то совсем неожиданное. Иванов повернул прицел и увидел... Сперва подумал, что показалось, но нет, не показалось, - это был работающий телевизор.
Что делал работающий телевизор в полуразваленном домике в почти что стёртом с лица земли городе? От чего он работал? Никакого электричества в городе не было очень давно...
Иванов сосредоточил взгляд на экране и увидел, что в телевизоре выступала старая седая обезьяна, очень важная на вид, хотя и с явными признаками дряхлости на лице и в поведении. Она что-то говорила, временами запинаясь, как будто забывала отдельные слова и даже отдельные фразы: таки старость не радость даже для обезьяны — пусть и очень важной. Естественно, Иванов не мог слышать, что именно она говорила, до телевизора было далеко, но по низу экрана бежали титры на английском языке. Язык вероятного противника Иванов знал довольно хорошо и поэтому стал читать: "Чтобы ликвидировать угрозу демократии во всём мире, их надо всех убить! Мужчин, женщин, детей, стариков! Не важно, что они тоже люди - они представляют из себя смертельную опасность для всего человечества! Так идите и убейте их!"
Иванов понял: это про него, про них про всех, про тех, кто с этой стороны стекла. И обезьяны не остановятся. Никогда. По крайней мере, пока будут оставаться обезьянами.
Старая обезьяна продолжала вещать — свои обезьяньи истины — граду и миру, всем, кому было не в падлу всю свою жизнь лизать одно место обезьяне, - но у Иванова не было пули, чтобы её заткнуть.