Порой поспишь всего ничего, а просыпаешься бодрым и преисполненным сил, с желанием жить, петь и творить. Бывает же наоборот, отоспишься вдоволь, сладких снов насмотришься, а утром чувствуешь себя разбитым, еле разлепляешь глаза и ничегошеньки не хочешь. Можно проснуться с улыбкой на лице под звонкую трель ликующих птиц или с отборной бранной речью под надрывную дрель соседа. У одних утро начинается с полезной овсянки с ягодами годжи, а у вторых с вредной, но вкусной яичницы с колбаской. Кто-то предпочитают утром крепкий, терпкий кофе, другие же не могут проснуться без кружки зелёного, наваристого чая.
Каждое утро оно разное и неповторимое, даже, если кажется обыденным. Я люблю утро. И утром я тоже разная: то сонно-ленивая, медлительная и молчаливая, то энергичная, шустрая и певучая, то в радостном вдохновении «писать, вершить, бежать», то без энтузиазма что-либо делать «спать, лежать, стоять».
У моих литературных героев, к слову, всё, как у людей. И просыпаются они подчас с похмелья…
Отрывок из детективного романа «Личный дневник моей фиктивной жены».
Я в полном бреду и мутном забытье добрался до дома после поминок и моментально вырубился, сладко предвкушая завтра подольше поспать. Наверное, сказалась накопившаяся усталость. Да и под конец проводов Вероники в мир иной я уже прилично выпил. Но в утро следующего дня фурией ворвалась Марго.
— Корф, хватит спать! Просыпайся! Нас ждут великие дела!
— Марго! Бога ради…какого…ты здесь?! Сколько времени?!
— Семь утра уже, давай вставай! Нам надо многое успеть сделать!
— Господи! За что мне всё это?!
— Корф, за все твои прегрешения! И вообще, что «это»?
Я ни черта на соображал, не понимал и даже не пытался думать. Зато Марго весело бодрствовала, словно и не было ничего вчера, будто не её я довёл в конце вечера до слёз.
— Ваш кофе, сэр!
— Фрау Ротенберг, какой кофе? Я ещё проснуться не успел, да и… Похмелье у меня… А ты всё равно не поймёшь.
— Рассол будешь? И сразу быстро под ледяной душ!
— Рассол! Да!
Не разлепляя глаз, которые никак не хотели открываться, я впился губами в стакан с леденящим, бодрящим рассолом. Осушив весь стакан, я по-свински срыгнул, от чего сконфузился перед Марго.
— Прошу прощения, Маргарита Эдуардовна.
— Ничего, Алексей Владимирович, такова уж ваша природная натура. Что с вас взять.
— Вам, фрау Ротенберг, очень далеко до моей природной натуры, не надейтесь даже до неё когда-нибудь докопаться. Кстати, как ты вошла в дом?
— Если я скажу, что залетела в дом через окно на метле, тебя устроит?
— Вполне, это бы многое прояснило. А по правде говоря?
— Я звонила, звонила в дверь. Никто не отвечал. Охранников твоих почему-то и след простыл. В итоге я открыла дверь своим ключом.
— У тебя есть ключ от моего дома? Какого лешего, Марго?
— Корф, никакого лешего я не знаю, а ключи мне оставила Ника.
— Лучше бы ты залетела через окно на метле… Я в душ.
Я сделал душ помощнее, чтобы прямо зарядил меня, отрезвил. Ледяные струи воды безжалостно хлестали моё тело. Я замерзал и вместе с тем разогревался. Сердце учащенно билось, а мысли с новой неуемной энергией запустили свой механизм действия. С появлением Марго в моей жизни вопросов становилось всё больше. Я уже отчасти понимал, как сыграть эту партию на шахматной доске моей жизни, какими фигурами и как буду ходить, кто играет против меня, кто со мной на одной стороне. Маргарита же стала новой, незапланированной фигурой на моей шахматной доске. Лишняя фигура, которая меняет всю стратегию игры, весь ход развития событий. Я мог отвечать за свои собственные действия, поступки, мысли. Я мог отчасти понять Иллариона, и чего от него ждать. Но понять Марго, её планы, предвидеть, что она вообще собирается и хочет делать, было выше моих сил и за гранью разума. Одному Богу были известны планы фрау Ротенберг. И меня дьявольски злило, что я перестал контролировать ситуацию. Мне вполне хватало того, кто вёл против меня войну не на жизнь, а на смерть. Так ещё теперь приходилось думать, переживать за Марго.
Искренне Ваша,
Виктория Стальная