Родился я в 1925 году в Кронштадте в семье военнослужащего. Мой отец командовал зенитным полком, мать была домохозяйкой. В возрасте двух лет я перенёс полиомиелит, и моя левая нога перестала работать. Примерно в 1930 году отца уволили из Красной Армии, и мы переехали в Ленинград.
Мои отношения с государством складывались как у многих сограждан того времени. В 1937 году отца арестовали, а мать и нас с сестрой выслали в Ярославль. Там мать с большими трудностями устроилась на работу на Нефтебазе примерно в 10 км от города. Мы были семьёй "врага народа", но в повседневной жизни этого не ощущали, пока не приходилось сталкиваться с чиновниками.
Я увлёкся радиолюбительством, электротехникой и устроился работать помощником киномеханика в местном клубе. Окончил курсы радистов-операторов, неплохо работал на ключе и принимал на слух морзянку. Сдал также экзамены на киномеханика, получил права и занял эту клубную должность. В клубе, кроме киносеансов, устраивались танцы и проводились различные мероприятия. Всё музыкальное сопровождение обеспечивалось из киноаппаратной, поэтому через мои руки прошла масса грампластинок, которые приносили для этих целей. Однажды случайно попалась запись пьесы "Ноябрь" из цикла П.И.Чайковского "Времена года". И вот тут нежданно-негаданно мне открылась классическая музыка. Это было как озарение! Я как будто попал в прекрасную волшебную страну, о которой даже не подозревал. Из школьных уроков пения я знал фамилии великих композиторов, но с их творчеством знаком фактически не был. Теперь я стал внимательно слушать радио и собирать грампластинки композиторов-классиков. Классическая музыка давалась мне с трудом, но я не жалел усилий и времени для прекрасной цели.
В этот же период меня приняли в Комсомол.
Началась Война. В 1942 году, когда я учился в 10-м классе, меня пригасили в Военкомат, где со мной побеседовал сотрудник НКВД и предложил мне пройти подготовку для выполнения важного задания. Я, как и все в те годы, испытывал большой патриотический подъём и, естественно, согласился. Более того, я очень гордился возможностью непосредственно послужить Отечеству, что до тех пор считал неосуществимым из-за своей инвалидности.
Теперь я хорошо представляю себе переживания моей мамы, но тогда она ничем этого не проявила и по-деловому собрала меня в дорогу. О том, куда конкретно я отправляюсь, я узнал от того же сотрудника НКВД только перед посадкой в поезд.
А приехал я в Новгородскую область, в Боровичи, где формировалась школа подготовки диверсантов-партизан. Там нас обучали всем премудростям будущей работы, а также знакомили с реальной ситуацией на оккупированной немцами территории. Была в этой школе и небольшая группа радистов, где предстояло заниматься и мне. Поскольку я не был новичком в радиоделе, мне было сравнительно легко, и через некоторое время я даже подменял преподавателей, основной работой которых было поддержание связи с заброшенными в немецкий тыл группами и партизанскими отрядами. Радисты обучались приёму и передаче морзянки, умению маскировать свою работу "под немца", шифровальному делу, а также владению оружием.
Состав слушателей нашей школы был довольно пёстрым. Были там и опалённые битвами фронтовики, и школьники из-за парты вроде меня. Проходили подготовку и несколько девушек. Атмосфера в коллективе была дружественная и очень доброжелательная. О какой-либо дедовщине в современном смысле этого слова не было и речи. Были, конечно, и шалости, и проделки, и розыгрыши, но без намерения нанести кому-то оскорбление или унизить. Одну такую каверзу сотворил и я. Жилое помещение у нас находилось на втором этаже, а кухня и столовая на первом. От прежних времён, когда в здании располагался ресторан, сохранились переговорная труба между этажами и небольшой подъёмник. Посетители ресторана веселились в зале второго этажа, а через переговорную трубу официанты заказывали блюда, которые им подъёмник и доставлял.
Ко времени открытия нашей школы подъёмник не работал. Осталась переговорная труба, и по ней всегда можно было, не спускаясь в столовую, справиться, не пора ли обедать, ведь есть нам хотелось практически постоянно. Гордостью кухни был огромный котёл, вмазанный в кирпичную плиту с приступками. Там к обеду варился наш суп. Верхний слой кирпичей плиты не был горячим, просто тёплым, и там любил греться разнесчастный облезлый котёнок, приблудившийся к нам невесть откуда. Вид котёнка, беззаботно прохаживающегося вблизи открытого супового котла навевал опасливые мысли… И вот однажды, когда я был дневальным и дежурил на кухне, из переговорной трубы раздался нетерпеливый вопрос: "Ну, скоро там обед?" Я, почти не мешкая, ответил, что обеда скорее всего не будет, так котёнок свалился в горячий суп, и произошла неприятная заваруха. Из трубы раздался возглас, похожий на стон, а потом громкие крики. Я понял, что пересолил, но остановить лавину уже не мог. По деревянной лестнице грохотали торопливые сапоги. Перепуганный повар стал обследовать котёл огромной шумовкой… пока кто-то не увидел живого и здорового котёнка, прибывшего поинтересоваться необычным переполохом. В общем, дело окончилось быстро и без неприятных последствий для нас с котёнком.
В Боровичах был театр оперетты, который я посещал без счёта, наслаждался хорошей музыкой, знал всех артистов. А однажды на улице увидел вывеску "Парткабинет. Библиотека", зашёл. Там оказалось тепло, светло и очень уютно. Посетителей было немного. Меня пригласили раздеться и приступить к занятиям. Никаких предписаний или направлений не требовалось. Я осмотрел стенды с рядами книг. Увидел собрание произведений У. Шекспира. "Это же великий драматург, а я его произведений совсем не знаю!" С того дня я часто заходил туда и прочитал значительную долю творений великого мастера. Вот такое вышло посещение парткабинета.
Наша школа тем временем переходила от слов к делу. Формировались и уходили на задания группы. Иные возвращались, некоторые с потерями, другие же вовсе погибали. Я потерял многих друзей, в том числе знакомых мне ещё по Ярославлю.
Ранней весной 1943 года меня познакомили с заданием. Я должен буду поселиться в городе Тихвине как эвакуированный из Ленинграда и устроиться на какую-нибудь работу. А на случай вторичной оккупации Тихвина у меня в комнате будет спрятана радиостанция для связи с Большой Землей.
Так всё и было сделано. Мне дали новые документы, в том числе справки об образовании, об эвакуации, права киномеханика и пр. Чтобы исключить возможность наведения агентурных справок, была составлена подробная легенда о моём якобы блокадном проживании в Ленинграде: мой дом разбомбили, все родные погибли и т.п. Я устроился работать киномехаником в кинотеатре, который располагался в нынешнем Спасо-Преображенском соборе.
В условленное время я выходил в эфир. У меня была отечественная миниатюрная (по тогдашним меркам) радиостанция "Белка", для питания которой использовалась анодная батарея напряжением 90 Вольт и отдельный блок накальных элементов. Рация с питанием в походном варианте занимала средних размеров чемодан и имела ощутимый вес. Вот бы нам в то время современную микроэлектронику!..
Начались будни. Помимо основной своей работы я два или три раза в неделю показывал кино в местном военном госпитале для выздоравливающих раненых. Запомнился мне один дождливый ноябрьский вечер, когда после демонстрации фильма я отправился из госпиталя домой. Вышел на улицу… и оказался как в чернилах. Ну совершенно ничего не видно! В городе строгая светомаскировка, небо закрыто сплошными тучами. Идти пришлось фактически ощупью. И постоянно мстилось, что вот-вот свалюсь в яму или натолкнусь на препятствие.
Фронт был не так уж далеко, и часто с той стороны долетали звуки артиллерийской канонады. Нередко город бомбили, обычно с наступлением темноты и с применением осветительных парашютирующих приборов. Неприятное это ощущение: они тебя прекрасно видят, а ты их нет. Помню, я постановил для себя не спускаться в защитный окопчик (щель, как тогда говорили) и не поддаваться страху. Наверное, это было неразумным мальчишеством...
В госпитале мне посчастливилось встретить Галину Ивановну Уствольскую. Она была эвакуированной ("выкувыренной", как говорили в народе) из Ленинграда, где училась на композиторском факультете у Д. Д. Шостаковича. В госпитале она принимала участие в подготовке художественной самодеятельности персонала и организации концертов для раненых. Я познакомился с нею, засыпал её множеством вопросов о музыке, рассказал о своём увлечении. Мы подружились. Такой одарённой, глубокой и обаятельной девушки я ещё не встречал. Это была моя первая романтическая и целомудренная любовь. К сожалению, война развела нас по разным путям, но мы остаёмся верными друзьями, живём в Питере почти по соседству, изредка встречаемся и созваниваемся. Теперь она известный композитор, которого ценят не только в России, но во многих Западных странах.
Мне почему-то всегда казалось, что дикторами на радио работают какие-то особенные люди, которые находятся на самой вершине пирамиды, включающей в себя корреспондентов, редакторов, техников, администрацию и большой парк сложной аппаратуры. Иногда невольно задавался вопросом "А смог ли бы я вот так же обращаться к такой большой, хотя и невидимой аудитории?" Дефектов речи у меня не было, выговор нормальный ленинградский. Надо отметить, что во время войны эфирных радиоприёмников у населения не было, все они были сданы в первые же дни войны на хранение государству. Уклониться от сдачи было не только опасно, но и невозможно, поскольку все радиоприёмники, даже самодельные, подлежали обязательной регистрации в почтовых отделениях, где, кстати, принимали небольшую ежемесячную плату за радиослушание. Вещание для населения всю войну велось исключительно по проводам от местных радиоузлов. К слову сказать, когда, ещё будучи в Ярославле, я сдавал свой самодельный приёмник, невольно задавался вопросом: "Неужели власть боится, что мы поддадимся фашистской пропаганде? Мы же все патриоты, прекрасно знаем, что такое нацизм, и в стране такой подъём. А это проявление недоверия – даже обидно".
Я был хорошо знаком с начальником Тихвинского радиоузла, который доводился мне ровесником. Мы дружили, часто встречались и беседовали на всевозможные темы. Однажды я ему поведал о своём интересе к работе дикторов. И он через какое-то время пригласил меня в редакцию местного радиовещания на собеседование и пробу. Вскоре я получил предложение работать на радиоузле. Насколько я помню, читать местные материалы приходилось не каждый день, а продолжительность передачи составляла примерно полчаса. Работал я в паре с очень приятной и доброжелательной дикторшей по фамилии Белова, которой тогда было лет 35-40. Помещение для дикторов находилось непосредственно на радиоузле. Технический оператор подавал нам условленные сигналы через застекленное окно. Мы сидели за столом, и перед нами висел угольный микрофон внушительных, по современным понятиям, размеров.
Естественно, познакомился я и с редакционной группой, которая готовила материалы к передачам. Через какое то время я поинтересовался у них: "Вы всё время рассказываете только о достижениях и успехах. А где же критика недостатков и упущений?" Тем более, что мне же пришлось читать по радио постановление пленума местных партийного и советского органов, в котором критика была полноразмерной и строгой. Очень милая девушка из редакции сказала мне, что они знают о проблемах, но их задача воспитывать людей на положительных примерах.
А ещё я поинтересовался у них, почему бы не организовать хотя бы небольшую художественную рубрику в нашем местном вещании. Время было героическое, я был молод, знал наизусть поэму М.Ю. Лермонтова "Мцыри", боготворил "Песнь о буревестнике" М. Горького, увлекался советской поэзией военного времени. Очень хотелось донести самое лучшее до наших радиослушателей. Причём мне казалось, что я сумею зажигать сердца. Теперь-то я понимаю, что у меня было больше энтузиазма, чем умения и права. И хотя я свои услуги впрямую не предлагал, мне попросту объяснили, что вести художественные передачи им не положено и – всё тут.
Время шло. Наконец, блокада Ленинграда была разорвана. На других фронтах тоже были достигнуты большие успехи. Галя Уствольская возвратилась в Ленинград и возобновила учёбу в Консерватории. Я тоже ждал изменений в своём положении и гадал, каким оно будет. Довоенная мечта получить высшее образование и стать инженером вспыхнула с новой силой. Я стал освежать свои знания по математике и физике, работая с учебниками и решая множество задач и упражнений. Я опять, как и в Боровичах, воспользовался комфортом местной Библиотеки Парткабинета. Не могу точно вспомнить, где он располагался. Мне кажется, если от Спасо-Преображенского собора пересечь Советскую улицу и пройти по той стороне направо два или три дома, то там он и находился. А затем поступил во Всесоюзный Заочный Индустриальный институт (Москва), откуда мне присылали методические материалы и контрольные работы.
Повинуясь интересу и амбиции, я устроился по совместительству диктором в местный радиоузел, где проработал несколько месяцев. По линии радиовещания меня вызвали в Ленинградский Дом Радио на семинар по повышению квалификации провинциальных дикторов. Мне представилась редкая возможность побывать в Ленинграде. Ведь в то время такая поездка без официального "вызова" была недопустимой. Я согласовал свою поездку, собрался и в нужное время пришёл на вокзал. И… увидел, что билетная касса была закрыта! Обходных путей приобретения билетов я не знал, хотя видел, что в пришедший поезд садится немалое количество людей. Что же было делать? Сейчас поезд уйдёт, и моя поездка, которая уже казалась сбывшейся реальностью, сорвётся таким обидным образом. И тут, после минутного колебания, я сел в поезд зайцем. Мне сказочно повезло. Контролёр появился только тогда, когда поезд уже миновал последнюю перед Ленинградом станцию. Я ему честно обрисовал свою ситуацию и с готовностью уплатил штраф. Мне показалось, я был весьма убедителен, в ответ на что он очень пожалел, что уже не может меня ссадить с поезда.
В Ленинграде я посетил Дом Радио, навестил Галю Уствольскую, побывал в квартире, где мы жили до высылки (рядом с Капеллой), побродил по знакомым с детства улицам и набережным. Обратно в Тихвин ехал, как порядочный, с билетом.
В январе 1944 года Ленинград окончательно освободился от блокады, а в конце марта меня пригласили в Управление МГБ и сказали, что моя миссия завершена. Я сдал радиостанцию и выданные мне документы, получив свой подлинный паспорт и комсомольский билет. Заплатил членские взносы примерно за год и стал собираться домой в Ярославль, где меня ждала мама.
Добавлю, что по ряду причин высшее образование я получил в Одесском Политехническом институте, после чего перебрался в Ленинград и работал в НИИ по созданию аппаратуры автоматического управления агрегатами гидроэлектростанций. Имею учёную степень доктора наук и звание профессора.
А Тихвин всегда живёт в моём сердце, я считаю его своим родным городом, а себя его гражданином.
Побывать в Тихвине, побродить по знакомым местам, постоять на берегу Тихвинки я мечтал все годы, как обосновался в Ленинграде, и только в 2005 году это моё желание помог осуществить депутат Областной Думы Валерий Васильевич Сазонов, с которым меня свёл счастливый случай и которому я сердечно благодарен.
Встреча с городом моей молодости получилась на редкость тёплой и приятной. Я был принят Главой администрации, мне рассказали о современном Тихвине, его достижениях и проблемах. Затем состоялась экскурсия по городу, которую провела замечательный краевед Алла Титова.
Невозможно словами описать то смятение чувств, которое я испытал, узнавая и не узнавая места, где жил и работал более 60 лет тому назад. Вот Собор, он совсем не похож на тот городской кинотеатр. Вот бывший эвакогоспиталь, а ныне гимназия. Военкомат, столовая, почта, типография, где тогда помещалась и редакция местного радиовещания. А вот железнодорожный вокзал, на который я прибыл в Тихвин и с которого впоследствии уехал. Каждый объект, каждое место вызывают яркие и многоплановые воспоминания. В сознании непроизвольно воскресают те самые эмоции, которые приходилось испытать тогда.
Это была незабываемая поездка и необычно сильное потрясение души.