Про «уехавших» принято говорить «бывшие наши». Я же считаю, что просто наши (по большому счёту, разумеется). Они часть нашей жизни, а мы часть их. От этого никуда не денешься. Можно зачеркнуть (зачеркнуться) или даже закрасить/ся, но кляксы от такой правки останутся, на(в) тебе или на(в) нём/ней. Типа родинку можно вывести, но шрам останется: «…та-ак, а ведь здесь что-то было… ах, да…» — и фантомные ощущения, конфабуляции, с расстройствами психики и, как следствие, морали.
Ну это так, в качестве лирического вступления. Может, сгущаю. В конце концов, все «уехавшие» — разные, не все зачёркиваются и отрезаются, и парамнезия, при её распространённости в той среде, гребёт, конечно, далеко не всех.
Короче, однажды и давно, одному человеку, назову его Марком (бывшему-или-просто нашему), по возрасту и по жизненному опыту гораздо старше меня, понравились мои рассказы, которые я только начал размещать в Сети. На этой почве началось наше с ним уважительное и достаточно живое общение. Тогда ещё только начинали развиваться социальные сети и мессенджеры, поэтому пользовались электронной почтой, в которой, в отличие от мессенджеров, есть, пусть отдалённо, но та самая «бумажно-конвертная» прелесть.
Сам он тоже писал. Честно сказать, его рассказы, которые он называл художественным реализмом, казались мне «не очень». Они основывались на реальных событиях, в которых автор был практически равен главному герою, поэтому получалось, наверно, очень правдиво, но не очень художественно.
Однако реальность для моего собеседника была очень важна, более, чем художественность. Когда я высказывал своё осторожное мнение, Марк клялся, что в своём рассказе он ей богу не врёт, что эти события действительно происходили, а фамилия того отрицательного героя действительно Обалдуев!
Ну да ладно. Он был искренен, а это, в конце концов, самое главное. Подумаешь, художественность.
История его эмиграции казалась обычной. В конце восьмидесятых он убыл в Израиль, потом окончательно осел в Америке. Рассказывая о себе в первый раз, он отметил, что пособия у них с женой небольшие, не шикуют, «но нам хватает». Эту же информацию про небольшой доход и скромную жизнь он повторял в своих письмах довольно часто. Это наводило на мысль, что человек либо нуждается, либо забывает то, о чём уже говорил неоднократно. В любом случае, выходило, что тема достатка ему важна.
Позже Марк открыл секрет своих повторов. Оказывается, после того, как его семья оказалась в Штатах, он продолжал худо-бедно общаться с оставшимися в Союзе родственниками и друзьями. Так вот, некоторые их них просили его вкладывать в письма между листиков пусть небольшую, но зелененькую денежку, хотя бы долларов на десять. «Тебе ведь мелочь, а для нас существенно». Поэтому, дабы зарубить на корню подобные просьбы, он стал предупреждать новых и старых знакомых, дескать, у самого впритык.
«Ну, да, иногда переусердствую, повторяюсь, склероз, мне ведь сколько лет!» — и смайлик.
Себя он называл пассивным диссидентом. «Не сидел, не привлекался», но во многих его опусах присутствовали «органы» и переодетые офицеры КГБ, впрочем, они не были существенными персонажами, их даже трудно было назвать антагонистами, — просто помехи, которые мешали жить главному герою: да плевать он на них хотел, обходя и уворачиваясь. В других, более интересных для меня историях, присутствовала послевоенная тема, где герой, наивный мальчик, как и автор, дитя войны. Здесь у него получалось очень по-доброму и пронзительно.
Мы разошлись после 11 сентября 2001 года. Ему показалось, что я недостаточно эмоционален в своих сочувствиях американскому народу, к которому он уже себя причислял. Да, признавался я, наверно, так и есть, когда события повторяются, эмоции притупляются. У нас тоже… дома́… Москва, Буйнакс, одним словом, Чечня.
Он быстро и эмоционально отреагировал. Сказал, что дома́ в Москве — «это обусловлено». А вот «башни» — это чистой воды терроризм, на пустом месте, очевидно, даже обсуждать нечего. Я ответил (наверно, открывая американцу Америку), что всё в жизни обусловлено.
Он вынужден был согласиться, но с оговоркой: картины обусловленности у каждого свои. То есть «Москва-дома́», это очень обусловлено, а «Манхеттен-башни» — слегка, то есть совсем не.
После этого общение как-то быстро сошло на нет.
Кстати (в качестве косвенного вывода), с тех пор я осторожен с «американцами», боюсь быть неправильно понятым. Думаю, что даже незначительная настойчивость в общении с моей стороны может быть воспринята как назойливость, навязчивость, с целью углубить общение, а потом им как-то воспользоваться. Иногда со стороны оцениваю этот мой комплекс, и становится смешно. Но ничего не могу с собой поделать. Да и не нужно, пусть будет.