Счет шел на минуты. Командир и комиссар вызвали к себе двух оленеводов комсомольцев-саамов Афанасия и Алексея Захаровых. Им сказали «нужно добраться!» и дали часы комиссара — инструмент, с которым они не так уже давно были знакомы.
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 24 мая 1942 г., воскресенье:
ПО ОЛЕНЬИМ ТРОПАМ
Середина мая. Подтаявший и обледеневший снег все еще глубок, и по тонкой корочке со свистом летит длинная райда — олений поезд. Если заткнуть на секунду уши, чтобы не слышать близкого орудийного грома, то можно подумать, что все это происходит где-то на Ямале или на Новой Земле. Весенние олени, то с двумя рогами, то с одним, то совсем безрогие. Высокие, с чуть-чуть слышным скрипом, летящие нарты. Погонщики — ненцы и саамы — бронзовые, широкоскулые, в коротких, подвязанных ниже пояса дохах с откинутыми назад меховыми капюшонами, в малицах и неслышных сапогах.
С горы на гору, по свирепым отвесным спускам, через глубокие котловины, наполненные снегом, словно чашка, доверху налитая молоком, летят олени — северный экспресс — самое быстрое средство передвижения в этих широтах. На узких нартах лежат длинные свертки, покрытые полосатыми госпитальными одеялами. Из одного свертка показывается рука: она делает какой-то знак, и погонщик, остановив свою райду, подходит к запряжке. На нартах, заботливо укатанный двумя одеялами, лежит тяжело раненый лейтенант. Ему хочется пить. Осторожно приоткрыв его лицо, закутанное, чтобы не обмерзло на ледяном дорожном ветру, ненец Алексей Ледков вытаскивает из-под дохи флягу с водой и, наклонившись к раненому, дает ему пить.
Секунда — и запряжка двигается дальше. Раненые лежат под своими одеялами, как в люльках. Олени легко перескакивают через сугробы, их гонят осторожно через кустарник, через крутые повороты, чтобы нигде не зацепить, не встряхнуть, не потревожить людей.
Перед крутым спуском Ледков останавливает райду — здесь, на такой крутизне, запряжки могут наехать одна на другую, могут опрокинуться. Старый опытный погонщик Ледков привязывает к заднему концу каждых нарт еще по одному оленю-держальнику. Вот сейчас нарты будут спускаться с косогора, и задний олень, упираясь и мотая ветвистой головой, будет сдерживать их и мешать слишком быстрому спуску. Короткий взмах бича— и запряжка летит с косогора. Впереди ледяные озера, снова холмы, снова озера, и так до самого полевого госпиталя — 40 километров по глубокой целине. Автомобиль не прошел бы здесь и пяти метров, лошадь пала бы на пятом километре, человек выбился бы из сил на десятом, но олени через три часа будут в госпитале. И раненых начнут распаковывать из одеял, и Ледков, который их сам укутывал, сумеет раскутать так, чтобы не прикоснуться рукой там, где болит.
Оленьи транспорта... Когда поздней осенью, во время начавшихся полярных ночей, впервые возникла эта мысль, она показалась смелой и неожиданной. Нет, конечно, олени не были новинкой в этих краях, но олень и война, широкий размах, который хотели придать этому делу, и большие надежды, которые, на него возлагали, — все это заставляло задуматься. Приморские скалы, лишенные всякой растительности, кое-где без ягеля — единственной пищи оленей, — наконец, сами погонщики — ненцы, саамы и коми — следопыты и звероловы, но в то же время люди, никогда в своей жизни не державшие винтовки и не слышавшие орудийного выстрела. Как они пойдут на передовые, в самые опасные дни, как они будут выполнять, суровые обязанности полярных санитаров, как, наконец, они будут кормить своих оленей, никогда не евших ничего, кроме редкого здесь ягеля? Но другого выхода не было. В непроглядные ночи, в дни, когда все заваливало неимоверным снегом, когда с вечера втыкали в землю шест, чтобы днем найти под снегом то место, где был вход в землянку, раненых могли вывезти только олени и только они могли подчас привезти продовольствие и боеприпасы, патроны и колючую проволоку.
В ветеринарный отдел вызвали двух штатских, давно не служивших в армии людей, — двух зоотехников, Денисова и Филимонова. Первого назначили командиром отряда, второго — комиссаром. По разбросанным вдоль всего полуострова оленеводческим колхозам и совхозам кликнули клич, и в условленное место — к широкому ледяному озеру, куда с фронта долетала далекая канонада, потянулись со всех сторон оленьи райды. И люди, никогда не нюхавшие пороха, как настоящие солдаты, по первому зову пошли на отечественную войну. Шли люди призывного возраста, шли старые погонщики, не один десяток лет кочевавшие с оленями по тундре, шли шестнадцатилетние юноши, у которых были горячие молодые сердца и хорошие руки, умевшие виртуозно управлять оленьей упряжкой. Их провожали матери и жены, провожали всем колхозом, им сшили за колхозный счет новые малицы и тоборы (сапоги). Согнав все колхозное стадо, старики опытным взглядом, по одним им известным признакам, отыскивали в море ветвистых голов самых надежных и крепких оленей.
Через две недели отряд был сформирован. Это как раз совпало со снежными заносами. Первые оленьи поезда по пухлому, только что выпавшему снегу, везли на фронт патроны и продовольствие. Здесь сопки, как две капли воды, похожи одна на другую, здесь каждая трещина так же бела, как предыдущая, и олени не только везли свой груз, но и прокладывали путь для двигавшихся к фронту пополнений и связных. Тонкие следы их полозьев были той путеводной нитью, которая позволяла добираться до передовых, не заблудившись в этих бесконечных скалах.
Над ледяными озерами кружились «Мессершмитты». Саам Иван Матрехин гнал свою передовую езжалую запряжку по огромному снежному озеру. Вслед за ним летели четыре запряжки, груженные боеприпасами. Озеро, белое и ровное, как простыня, и черные точки бегущих оленей были сверху отчетливо видны на его огромной поверхности. Немецкий летчик вынырнул из-за свинцовых облаков и летел вдоль запряжки. Пули прошли длинной цепью снежных фонтанчиков. Иван Матрехин никогда не видал так близко самолета, его никогда не обстреливали из пулеметов, он даже не знал, что это такое. Но он знал одно: на запряжках лежит груз, который ему приказали доставить, рядом с ним стоят олени, о которых он привык заботиться больше, чем о себе самом. Он никуда не ушел и не убежал. Он сел в снег рядом с оленями и стал ждать. Четыре раза проходил самолет вдоль запряжек, четыре раза снежные фонтанчики вспыхивали рядом с Матрениным, наконец, истратив все патроны, немец улетел. Матрехин встал, выпряг раненых оленей, осмотрел их раны и привязал их сзади запряжек. Потом он взвалил на свободные нарты трех убитых оленей, засунул в рот свою маленькую черную трубочку и, закурив и присвистнув, понесся дальше, к передовым.
В этот день, и в следующий такое же боевое крещение прошли и остальные погонщики — Койвин, Данилов, Мелентьев, Захаров, Ледков и старейшина всех оленеводов отряда — Евдоким Павлович Юрьев из колхоза «Тундра».
Всю зиму и весну оленьи запряжки сновали на передовые и обратно, в тыл. Многие погонщики за это время перевезли по сотне раненых каждый. Пожалуй, трудно будет даже перечислить все обязанности, которые приходились на их долю в течение зимы. Они не только возили патроны, они не только кормили передовые части, они не только спасали раненых, — они еще выводили из страшной глуши заблудившихся, сбросившихся на парашютах летчиков и подвозили запасные части к сделавшим вынужденную посадку самолетам.
Однажды, глухой ночью, в отряд пришло известие, что далеко, за 40 километров, у самой линии фронта сел на озере наш истребитель. Была повреждена мелочь, но такая, без замены которой самолет не мог взлететь. С вечера над местом посадки крутился немецкий разведчик, и днем, с началом светлого времени должны были прилететь бомбардировщики. Счет шел на минуты. Командир и комиссар вызвали к себе двух оленеводов комсомольцев-саамов Афанасия и Алексея Захаровых. Им сказали «нужно добраться!» и дали часы комиссара — инструмент, с которым они не так уже давно были знакомы. Люди Севера молчаливы: оба Захаровы кивнули, сели на свои нарты, груженные запасными частями, и через черную северную ночь, когда не видно ни зги, через дикие расщелины и дебри, за два часа до позднего рассвета добрались к самолету. Летчик, всю ночь прыгавший, чтобы не замерзнуть, на снегу и хлопавший окоченевшими руками, неожиданно услышат легкий свист полозьев. Он был готов обнять этих обветренных, внешне как будто неуклюже, но на самом деле ловко, по-северному одетых людей. С рассветом он починил самолет и взлетел. Через пять минут шестерка бомбардировщиков, тяжело кружась, долго рыскала над опустевшим озером.
...Май. Зима еще не кончилась. Старые оленеводы ходят по скалам, отыскивая новые ягельные места для откорма оленей. И легкие запряжки все еще снуют по северным сопкам Заполярья. На широком озере, где стоял лагерем отряд, где все сложено из снежных плит — и землянки, и госпиталь, и даже клуб, — саамы и ненцы, освободив от запряжек оленей и пустив их гулять учатся стрельбе из винтовок. Это оружие тоже пришлось им по вкусу: у них меткий глаз и твердая рука северян, они защищают свое отечество, свой Север.
Посмотрите, какой день! Сегодня солнце, и снежные шапки скал переливаются белым светом, и позеленевшие валуны торчат из снега, как огромные отшлифованные ветрами драгоценные камни. А воздух чист и звонок, как горный хрусталь. Этого никому нельзя отдать — никому, никогда, ни за что. (К. СИМОНОВ).
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1942 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.