Начало истории -
Когда к обеду я возвращалась домой, зленная бабка исчезала без следа, а на ее месте обнаруживалась спокойная заботливая бабушка Саня.
Встречала она меня одним и тем же вопросом:
- Наполкался, Полкан?
И, узнав, что наполкавшийся Полкан зверски голоден, начинала метать на кухонный стол нехитрую, но вкусную снедь, попутно выслушивая деревенские новости, которые сыпались из меня, как горох из драного мешка.
Новостей всегда было много.
Местный пьянчужка и дебошир Шкура Барабанная опять поругался в сельмаге с продавщицей Тонькой. Лошадь Ракета совсем окривела, скоро ее перестанут брать на работу и отдадут нам. В доме с морковными окошками молодая свинья Нюшка наелась бражного сусла, ходила по деревне пьяная, громко хрюкая и валясь на палисадники, потом ускакала за речку и рухнула в овраг.
Дружно отобедав, мы расставались до вечера очень довольные друг другом.
Вечером бабушка Саня превращалась в любимую бабулю.
Уставшие за день ноги уже не бегали, наработавшиеся руки просили отдыха, голос мягшел, беспокойные глаза становились добрыми и лучистыми.
Вечером нас ждало самое лучшее - песни и книги.
Ей, кажется, незнакомо было понятие "напевать". Песни она всегда только пела, - глубоким грудным голосом, выпрямив спину и уведя глаза в дальний угол избы.
Старые казачьи песни, непонятные и непривычные, я могла слушать часами, погружаясь в магию слов и мелодий.
Томики Пушкина, Некрасова, Кольцова, Никитина ждали в горнице на этажерке.
Научившись читать самостоятельно, я быстро поняла, что бабуля не столько читает, сколько декламирует стихи, которые помнит наизусть страницами.
Была она охотницей до книг, грамоте выучилась рано и в юности читала при ясной луне, потому что строгий батюшка, жалея дорогой керосин, не позволял жечь по ночам лампу.
Но самым редким удовольствием были не стихи и не песни.
Две большие книги, аккуратно обернутые в чистое полотенце, лежали в старом сундуке, дожидаясь особого настроения.
Когда они извлекались, бабуля тщательно изучала мои ладони, руки торжественно перемывались без всякого ропота с моей стороны и начиналось священнодействие.
Это были два внушительных тома Бальзака на французском языке.
Как очутились они в сибирской деревне, не знаю. Читать мы их, конечно, не могли, но в книгах были иллюстрации - в полный лист, под тончайшей папиросной бумагой, сквозь которую проступал таинственный фантастический мир.
И два ребенка, старый и малый, замерев от восторга, рассматривали огромные пылающие люстры, крутые беломраморные лестницы, пышные платья красавиц и гордые мужские лица.
"Всё грАфы..." - уважительным шепотом поясняла бабуля, и гладила плотные страницы с трепетной нежностью, как редких невиданных птиц, чудом залетевших в монотонные сельские будни.
Еще один культовый предмет был в бедном бабушкином доме - ручная швейная машинка, которая называлась Подольская.
В детстве я искренне считала, что Подольская - фамилия швейной машинки.
Это сокровище бабуля получила от государства в обмен на пятьсот штук свежих куриных яиц.
Узнав о моем появлении на свет, она, надолго ограничив и без того скудный свой рацион, терпеливо собирала их в погребе, заполняя хрупким содержимым две плетеные корзины.
Затем, повесив корзины на коромысло, осторожно подняла ценный груз на плечи и пошла в райцентр.
Двенадцать долгих километров несла она свежие яйца вместе со светлой мечтой о том, как народившаяся внучка вырастет, сделается портнихой, и обошьет всю родню разноцветными обновками на вожделенной Подольской.
Машинка обитала на специальной тумбочке под чехлом, и постоянно смущала мой любопытный ум.
Нестерпимо хотелось покрутить блестящее колесо, повертеть непонятные детальки, но еще сильнее тянуло стащить маленькую, тоненькую отверточку, лежавшую в специальном ящичке.
Однако, приближаясь к домашнему идолу, я неизменно слышала свирепейший и мощнейший по силе чувств укорот - "Подольскую - не трожь!", благодаря которому мне так и не удалось ее раскурочить.
В выходные приезжали родители, чаще всего - папа, время от времени пытавшийся забрать в город любимое чадо.
Услышав об этом, бабушка взмахивала руками, падала на лавку в избе и возмущенно восклицала:
- Как же это - забрать?! Я еле пикаю!
Начиналась увлекательная игра в елепикающую бабулю, которая определенно слаба, стара и беспомощна, глаза ее не видят, уши не слышат, ноги не ходят, а руки не делают.
Пока она охала, изображая бледную немочь, я носилась, как резвый жеребчик, в погреб - за сметаной, в огород - за луком, на колодец - за водой, весело играя в умницу-разумницу, добрую помощницу, без которой елепикающая бабуля непременно сляжет, а то и, чего доброго, в одночасье помрет.
Папа сдавался быстро и утром следующего дня, проводив его на первый автобус, бабка превращалась в привычную вредину, повторяя давно знакомое - "согрешила я с ними, грешная", "черт тебя надавал" и "жевано ешь".
Окончание истории -