In Memoriam
24 июня литературоведу, фольклористу, профессору кафедры русской и зарубежной литературы Самарского государственного университета, кандидату филологических наук Софье Залмановне АГРАНОВИЧ (1944 – 2005) исполняется 80 лет. Вспомним о ней прекрасной статьей, опубликованной 5 лет назад в «Свежей газете. Культуре».
Дорогой Софье с любовью и всякой мерзостью
Ирина САМОРУКОВА *
24 июня 2019 года все, кто помнит ее, выпьет. Водки, вина, чаю, кваса, корвалола – в зависимости от возраста и самочувствия. Самым юным из лично знавших Софью уже за тридцать. А ей самой (мамма миа!) – семьдесят пять.
На самом деле Софья из тех, кому никогда не стукнет шестьдесят четыре. Последнее фото в шестьдесят три. На нем она восседает в кровати, с которой уже не встанет. Но улыбается. И выглядит бодро. Ей обещали целых полгода. Их она намеревалась посвятить книге о Достоевском.
– Начнем, – говорила она мне. – Набросаем план, а, как помру, ты закончишь.
Мы набросали два листка. Они потерялись. И я не помню, что она хотела от Достоевского: на двойничество мы раскатали его в предыдущей книге. Какая наука в этом бедламе: к ней все время приходили люди – прощаться. Близкие и не очень, из тех, кто хоть раз с ней общался.
Распивали чаи, дымили сигаретами. На тарелке лежали беляши. Вредная зажаристая дрянь, которая лично ей повредить уже не могла. Из всех блюд Софья более всего ценила выпечку. Отрада нищего детства, запретный плод тучных матрон. Для гостей, в дни рождения набивавшихся в ее скромную квартиру, как в трамвай, Софья пекла пироги.
Они были из магазинного теста, поэтому не очень вкусными, но дело не в жратве. Дом Софьи Залмановны АГРАНОВИЧ играл в жизни многих ее друзей и учеников роль интеллектуального клуба, в котором она была центром: учителем, соавтором, оппонентом, моральным авторитетом и судьей. Софья как никто оправдывала свое имя. Она рассказывала мне, что подружка ее матери, бывшая монашка, тайно окрестила ее в младенчестве. Так она стала Матреной. Матроной. Бывают патроны, а Софья была матроном: она никогда не отказывала в помощи – ни коллегам, ни соседскому мальчишке, пришедшему к ней по поводу реферата. Просвещала и окормляла. Абсолютно бескорыстно.
Софья не разделяла личное и профессиональное, досуг и работу, повседневность и историю, цитируя по этому поводу любимого Бахтина: «Чистый быт – фикция, интеллигентская выдумка. Человеческий быт всегда оформлен, и это оформление всегда ритуально (хотя бы эстетически)». Сколько народу, наконец, узнало от нее, почему неприлично показывать пальцем. Предъявление пальца в древности было фаллическим жестом, ритуальным низвержением и смеховым увенчанием. Пальцем показывать можно, но в пределах этой ритуальной ситуации. Древние ритуалы обозначали грань жизни и смерти. Показал палец – будь готов за это ответить.
Агранович, несомненно, обладала колоссальным неформальным человеческим влиянием, изменившим мировоззрение всех, кто с ней общался: от издателя «Новой газеты» Дмитрия Муратова, который не только писал под ее руководством дипломную работу, но и дружил с Софьей до конца ее дней, нежно называя ее «шефом», до медсестры Иры Щербаковой. Однажды навестив Софью Залмановну по вызову из поликлиники, она стала ей чем-то вроде названой дочери. Черновики своих работ Софья читала всем, кто к ней заглядывал: студентам, коллегам, соседям-школьникам, едва понимающим по-русски иностранцам, сантехникам и газовщикам. Она исследовала литературу для всех, и мнение каждого ей было интересно. Снобов она ядовито высмеивала. Зачем она это делала? Ответ прост: она не могла иначе, потому что была одержима просветительской миссией, полагая, что добытые ею знания необходимы для жизни.
Изучать продукты человеческой культуры, литературу, фольклор – важно, чтобы понять, почему люди видят мир так, а не иначе.
***
Кандидатская диссертация Софьи Залмановны была посвящена творчеству А. Н. Островского. Тему она не выбирала – назначили. Уже будучи остепененной, она восемь лет преподавала литературу в профессионально-техническом училище, где, по ее словам, научилась объяснять сложные вещи на пальцах. Когда, наконец, удалось поступить на работу в университет, ей достались не самые выигрышные курсы, одним из которых было «Устное народное поэтическое творчество». Достаточно полистать учебники 60–70-х годов прошлого века, чтобы понять, какая это была скука и лажа, да простит меня читатель за крепкое словцо: оно вполне в духе Агранович. «Шкатулка песни народной» – так, по названию советской радиопередачи, характеризовала Софья предметное содержание этого курса, во многих университетах до сих пор остающегося маргинальным.
За несколько лет преподавания Софья Залмановна превратила курс «Устное народное творчество», традиционно открывающий обучение будущих филологов, в «Теорию и историю фольклора». Она поняла, что методы традиционного литературоведения, в те времена в массе своей описательного, к фольклору неприложимы, и самостоятельно вышла на структурно-антропологический подход. Она отказалась от убогих учебников, обратившись к трудам самых передовых отечественных и зарубежных антропологов, этнологов, этнографов и теоретиков фольклора. Это Софья открыла здешним гуманитариям Дж. Фрезера с его «Золотой ветвью», посвященной ритуальной фигуре царя-жреца, В. Проппа с его структурно-антропологическим исследованием сказки, Е. Мелетинского и описанный им мифологический комплекс «демиург – культурный герой – трикстер». Во многом благодаря Агранович в кругозор ее коллег и учеников вошли труды Д. Лихачева, Ю. Лотмана, А. Гуревича, О. Фрейденберг, А. Панченко и, разумеется, книга М. Бахтина «Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса». Та, где про карнавал.
Она прочла Бахтина еще в аспирантуре, но в середине 60-х его запрещали цитировать. Однако нам, ее ученикам, было можно и нужно. Обязательно. С Софьей мы увидели фольклор новыми глазами. Он предстал как гигантский источник и ресурс не только литературных конструкций – сюжета, жанра, символики, но и как «модель», «структура», «матрица» человеческого мышления от глубокой древности до наших дней.
«Предрассудок! Он обломок древней правды», – повторяла она строки Баратынского. Этот «предрассудок», то есть «фольклорно-мифологический мотив», «древнюю структуру», как позднее Агранович стала его называть, ее метод превращал в глубинное означающее литературной конструкции (например, героя). Глубинное, то есть восходящее к древнему ритуалу и мифу, по мнению Агранович, объясняло универсальность текста, который переживает свое время и преодолевает пространство. Она интерпретировала литературные тексты – Пушкина, Гоголя, Хемингуэя, Набокова, Платонова, Хармса, Вен. Ерофеева – на фоне «большого времени», под которым Бахтин понимал часто неосознаваемую художникам древнюю традицию. Эта традиция живет в самих поэтических формах: жанрах, сюжетах, символическом плане. Иными словами, новое вино всякий раз заливается искусством в старые «мехи». Именно «мехи» и связывают поколения, обеспечивая культурную преемственность. В мифе Софья видела нечто вроде «генетического кода искусства».
***
И все же дело не столько в методе, сколько в блистательной практике его реализации, в виртуозности, с которой Софья находила древние структуры в явлениях последующей культуры. Именно культуры, а не только литературы, которая была для Агранович сферой репрезентации моделей этой культуры. В литературе ей были интересны, прежде всего, сюжет и мотивы поступков персонажей с точки зрения глубинных, восходящих к мифу и фольклору корней. Текст рассматривался ею как своеобразная площадка антропологического опыта, причем опыта незавершенного, открытого как в прошлое, так и в настоящее с будущим. Она видела искусство пространством изучения «законов человеческого сознания» и, несомненно, поступков.
Она так была убеждена в верности найденного подхода, так страстно защищала его от нападок литературоведческой пошлости, выражающейся в фундированных мудреной терминологией обывательских оценках, что навсегда заразила этим своих учеников. Они верили, что фольклорно-мифологические структуры присутствуют всюду, и без особого труда находили в «Капитанской дочке» Пушкина сюжет волшебной сказки и архаический миф у Хармса. Пропповским обрядом инициации отмыкали любую сюжетную дверь.
Доходило до анекдота. Покойный Алексей Карпеев, один из самых талантливых Софьиных учеников, впоследствии ставший католическим философом, занимался прозой Юрия Трифонова, который предстал в его анализе мистиком вроде Юнга, одержимым образом реки как границы миров, проходящим вместе со своими героями многоступенчатые инициации из жизни в смерть и обратно. Все это выглядело слишком художественно и в то же время пародийно. Софья оторопела и долго потом спрашивала и меня, и других коллег: неужели подобное безумие напрямую вытекает из ее лекций и книг? Разумеется, оно вытекало. Возвышенное безумие – неотвязный спутник всякой страсти, а наука была для Софьи страстью, и ей ли было не знать, что возможность пародии не что иное, как показатель значительности пародируемого явления.
Агранович писала только в соавторстве. Она говорила, что ей нужен диалог, спор, который, если не рождает истину, то оберегает от паранойи. Понятно, что сотрудничество с такой яркой личностью было щекотливым вопросом. Все думали о научной карьере, списке трудов, где соавторство не очень-то приветствовалось. Как отделить свое от чужого? Где я и где Софья? И еще гаже: не достанется ли ей вся слава, а в том, что слава будет, сама же Агранович нас и убеждала. После завершения очередного совместного труда на некоторое время возникала напряженность в отношениях. Софья из-за этого очень переживала. От карьерно-бюрократической суеты она была бесконечно далека, всяких справок и бумажек боялась. Больше всего на свете ей нравилось работать и искать истину, а на титулы и регалии ей было плевать.
***
Сегодня понятно, что Софья Залмановна продвигала новый тип гуманитарного исследования: коллективный проект на междисплинарном пространстве. Ее взгляд обогащал частные подходы коллег-гуманитариев, а конкретные знания творчества автора и эпохи корректировали теоретические залеты. Так формируются научные школы.
Ей не хватало научных контактов. По конференциям и симпозиумам она ездить не могла. Сначала по семейным обстоятельствам – на руках у нее были престарелые горячо любимые родители, потом – из-за собственного здоровья. Интернет даже в конце жизни был ей малодоступен. Однако благодаря ее ученикам, рассеянным сегодня по всему миру, метод Софьи известен. Память о нем можно обнаружить в самой неожиданной среде. В середине 90-х о «древних структурах» вспомнили те, кто подался в рекламу и PR. Одна из ее поклонниц Наталья Гончарова даже пыталась сделать метод Софьи стратегическим подходом загадочного института «Семья и собственность», возникшего где-то в недрах Медицинского управления делами президента России. Речь, на минуточку, шла о новой национальной идее. Такой вот анекдот.
Современность интересовала Софью не меньше древних структур, а в последние годы, пожалуй, больше. Ее исследовательская мысль всегда питалась жизнью. Это, наверное, главный урок, который я вынесла из нашей дружбы и сотрудничества. Ей нравилось по-новому интерпретировать хрестоматийные произведения: Пушкина, Гоголя, Достоевского, Лескова. Здесь было личное. Бойцовский характер Софьи не мог мириться с унылыми нормативными толкованиями. Помню, как она делилась первым опытом своей войны против хрестоматийного глянца. Это случилось с ней в школе, когда изучали роман Н. Чернышевского «Что делать?». Софья написала сочинение, где со злой иронией «раскрывала» образ Веры Павловны, которая, «накушавшись сливок», любила смотреть тематические сны. Далее описывался «двадцать пятый сон». И, разумеется, был скандал.
Перед классикой, да и в целом писателями, у Софьи не было пиетета. К гениям она относилась как к близким людям: любила, ненавидела, негодовала, жалела. Говорили, что Софья ругает писателей по алфавиту. Помню ее высказывание: «Русская литература прекрасна, а писатели в ней говно». Резковато? Не то слово, но жесткие оценки Софьи сбивали с ее учеников пафос и самонадеянность. Они прививали главное качество, которого так не хватает современным гуманитариям: критическое мышление. Ученый-гуманитарий должен противостоять невежеству и обскурантизму.
В это она свято и наивно верила. С этой верой и умерла.
* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, литератор.
Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 20 июня 2019 года, № 12–13 (162 – 163)