В зале суда было многолюдно. Шел третий час судебного разбирательства о злостном неплательщике. А дело было так: младший брат маркграфа решил построить себе новый загородный дворец. Ну, решил и решил: заключил договоры с каменщиками, деревянных дел мастерами, делателями изразцов и гобеленов, торговцами тканями и мебелью – в общем, со всеми нужными людьми. Дал щедрый аванс и в каких-то три года вырос дворец на славу. Он был изукрашен чудесной резьбой, увешан яркими гобеленами, стены и камины отделаны точно подобранными в цвет изразцами, мебель сработана по последней моде, балдахины сшиты из самой лучшей парчи. Вот только долгов мастерам брат маркграфа отдавать не спешил. Каждый отдельный мастер побоялся бы идти против него в суд, но тут были нарушены права множества гильдий, и решено было вчинить общий иск. На суде же случилось вот что: должник неожиданно привел массу свидетелей, каждый из которых клялся, что деньги были заплачены в его присутствии сполна и даже с лихвой. Предъявлено было множество расписок в получении (конечно, гнусных фальшивок), которые были выполнены так искусно, что сами мастера не могли разобраться их ли личные печати стоят на пергаментах или подделки. Брат же маркграфа пускал слезу, бил себя в грудь кулаком и грустно возглашал: - Мне денег не жалко! Богатства земные – все прах и пепел! Я за репутацию радею! Честь всего дороже! Закончилось же все тем, что казначей маркграфа на святой книге присягнул, что деньги из казны на обустройство дворца были выделены в срок и уж, конечно, пошли по назначению, потому что учет и контроль у нас в графстве строгие, и мимо нас и птица не пролетит, не сосчитанная. В общем, остались гильдии с носом. Еще и штраф на них наложили немалый за облыжный наговор в пользу пострадавшего. Пострадавший же, весело посверкивая сквозь слезы глазами, вещал: - Да не нужен мне этот штраф! Богатства земные – все прах и пепел! Я за репутацию радею! Честь всего дороже! Мастера гильдий, понуро покидали зал суда, но перед выходом каждый из них останавливался перед неприметной женщиной, которая (из любопытства, верно) просидела на приставной табуреточке весь процесс, непрерывно вывязывая какую-то пеструю косынку. Мастера с достоинством кланялись женщине, та на минуту отрывала глаза от вязанья и еле заметно кивала головой. Те из горожан, кто узнал женщину, перешептывались между собой, что дело еще далеко не кончено. Было лето, стояла невыносимая жара и духота, и брат маркграфа в этот же вечер уехал в свою новоприобретенную резиденцию. Там он первым делом спустился в кладовую и велел стражникам ссыпать полученные в счет штрафа дукаты в сундуки. Но не услышал веселого звона падающих монет. Странный шорох раздался под сводами подвала. Брат марк-графа взглянул повнимательней: сундуки были полны серого легкого пепла. А в следующий миг весь дворец колыхнулся и опал на злосчастного должника, впрочем, не придавил его, ибо что может быть легче праха и пепла? Когда слуги с трудом вытащили его и принялись отряхивать, они обнаружили, что брат марк-графа стоит в одних полотняных подштанниках, а его драгоценный парчовый наряд, перстни и цепи куда-то исчезли. И долго они еще суетились там, вычищая из глаз, носа и ушей господина то, что еще час назад было чудесной резьбой, яркими гобеленами, точно подобранными в цвет изразцами, а также мебелью, сработанной по последней моде.