Из виленских воспоминаний Алексея Гене
Во время моего прибытия в Вильну были еще остатки сурового режима: по вечерам люди ходили с фонарями, а в царские дни во всех уличных окнах зажигались свечи. Рассказывали, как во время уличных демонстраций выводили из казарм вооруженные войска, которые однако оружием не действовали.
Пользуясь таким послаблением, некоторые горячие патриоты наносили солдатам оскорбления, остававшиеся безнаказанными. Одна почтенная старушка рассказывала мне, как сильно было тогда увлечено польское общество мыслью о вмешательстве Западной Европы в польское восстание. Как хозяйка дома, где происходили политические разговоры, она, как ни объясняла им несбыточность подобной идеи, ничего не помогало.
- Пан такой-то, - говорила она мне, - так был уверен в помощи французов и англичан, как будто английский флот стоял уже в Троках. Известно, что в Трокском уезде лежат обширные озера. Та же старушка сообщила мне про ничтожный случай, ее напугавший.
К ней в дом был поставлен на жительство казачий офицер. Хозяйка отвела ему комнату в своей собственной квартире. Однажды вечером она пригласила офицера к себе на чай. В то время у нее находился какой-то пан. Во время разговора гость этот неожиданно сказал хозяйке: "зачем эти бродяги пришли к нам сюда в Вильну".
- Я, - говорила хозяйка, - сижу ни жива, ни мертва. К счастью, разговор шел на польском языке, и офицер не понял сделанного вопроса.
В молодости я имел обширный круг знакомства и бывал в польских домах. Там существовала такая тактика в отношении русских. Если гость был офицер, то бранили русских чиновников, намекая на их взяточничество, бранили учителей, обвиняя их в грубом обращении к учащимся и намекая на другие недостатки. Если русский гость был чиновник, то бранили педагогов и офицеров, указывая на необразованность военного сословия.
Если русский гость был педагог, то ограничивались жалобою на чиновников и офицеров. Таким образом, выходило, что нет ничего хорошего у русских.
Известно, что после польского восстания 1831 года, в Литве много овдовевших полек повыходили замуж за молодых русских офицеров. Такого явления после восстания 1863 года в Вильне не было; напротив, оставались без замужества много польских барышень молодых и красивых.
Тогда существовало запрещение служащим православным вступать в брак с католичками. Если и возникали свадьбы, то обыкновенно невеста принимала православную веру. Такой запрет отражался вредно и на русской молодежи: стали являться внебрачные сожития.
Я знал такой характерный случай. Молодой человек состоял в конкубинате с женщиной двусмысленного поведения. Родные этого мужчины были крайне опечалены такою связью. Чтобы порвать эту связь, родные устроили перевод в Петербург своего родственника!
Казалось, все хорошо было сделано. Молодой человек расстался со своею возлюбленной, дал ей на прощание 300 рублей и уехал в столицу. Спустя несколько дней, покинутая особа захотела увидеть своего возлюбленного и с этою целью вздумала поехать в Петербург. В то время в Вильне существовало военное положение и для того, чтобы выехать в столицу, надо было иметь полицейское разрешение.
Виленский полицеймейстер, вероятно, предупрежденный о подобном намерении, отказал в выдаче нужного свидетельства. Огорченная особа телеграфировала своему другу, что "она окружена врагами и что её не выпускают из Вильны".
Возмущенный таким стеснением, молодой человек приехал обратно в Вильну и, чтобы защитить свою подругу, решил с нею обвенчаться. Брак был совершен в Никольской церкви, и молодые супруги уехали в Петербург.
При начале польского восстания многие из русской молодежи сочувствовали полякам, которые боролись за свободу и обещали добыть свободу и русским. Перед началом восстания я встретился в Петербургском университете со студентом-поляком, окончившим уже 4 курса математического факультета и собиравшимся ехать в провинции.
Это был бедный человек, весьма серьезный. Зная из газет, что уже формируются шайки мятежников в Польше и Литве, я, в разговоре с этим студентом, по-дружески спросил его, не собирается ли и он отправиться в банду. На это студент мне ответил: - Что они за дураки, задумали сделать такую глупость.
Подобный ответ меня очень удивил, потому что я впервые услышал из уст поляка порицание начинающемуся мятежу.