Наша небольшая деревушка, затерявшаяся меж лесов, бескрайних полей и грунтовых дорог, была в то время очень интересно расположена. Если посмотреть на карту, то будет видно, что лежит она вдоль берега озера, как бы обнимая его. Улиц было не много, разной протяженности, и названия у них были достаточно говорящими. Санаторная улица- самая длинная – тянулась вдоль берега, окаймленная с одной стороны живописными домиками, а с другой березовой рощей, и заканчивалась у детского санатория, куда приезжали отдыхать и лечиться грязевыми ваннами ребятишки с родителями. Степная – выходила в степь и располагалась на краю деревни. Наша же дачка стояла на самой интересной улице – Логовой.
Логовая – потому что делила ее вдоль ровно посередине цепь небольших ложбин, заросших старыми ивами и всегда наполненных водой. Мощные ветви нависали над водной гладью и на них было так замечательно сидеть, воображая себя путешественником, попавшим в кораблекрушение. Часть деревьев лежала, смытая весенними бурными водами, когда поток устремлялся в озеро. Ивы падали, но, продолжая цепляться корнями, тянули вверх новые ветви. Часть древесины таких деревьев становилась мягкой, и, отодрав кору, можно было отделить кусок и вырезать перочинным ножиком небольшие лодки, которые тут же оснащались ивовым парусом и отправлялись в далекое плавание. На мачты садились разноцветные стрекозы, и вот уже у лодочки есть капитан, ведущий свое небольшое суденышко навстречу приключениям.
Меж двумя самыми большими ложбинами была проложена огромная труба, чтобы весенние воды не топили улицу. Труба была как раз нам по росту, проходя по ней даже не нужно было нагибаться. Внутри трубы, стоило только крикнуть, гуляло звучное эхо. Поверх трубы шла дорога. Стоит ли говорить, как привлекала нас эта конструкция. Спустившись с дороги на самый верх, трубы можно было скатиться, как с горки, с пологого бока. Одно неудобство – в жаркие дни металл нагревался и не один десяток детских ж.. был обожжен горячим прикосновением.
Именно в эти лога устремлялось на водопой измученное жарой стадо, возвращаясь вечером с пастбища. Там же плавали утки и гуси, наполняющие улицу громкими гортанными звуками. Часто это происходило следующим образом: вожак белоснежной стаи подплывал к берегу, поднимался на красные широкие лапы, осматривался вокруг с независимым видом, расправлял крылья, и вдруг, набрав полную грудь воздуха, разражался громким и отчетливым Га-гага, явно обращенным к противоположной стае. Ага-ага-ага – поддерживала вожака стая. А так как стай в логу плавало две или три, то вожак следующей тут же принимал вызов. И вот уже летела над деревней громкоголосая перекличка, повторявшаяся снова и снова.
Время от времени огромные- до двадцати голов- стаи птиц выходили на отлогий берег, заросший мягкой муравой. Расположившись огромным белым ковром, вытянув красные лапы, птицы отдыхали, не забывая время от времени посматривать по сторонам. Кстати. У гусиной стаи есть свои четкие правила. Идут гуси – малыши-гусята внутри, и на отдыхе тоже. По краям мамы, тети-гусыни и гусаки, способные в случае опасности прикрыть малышей. В полном смысле слова широкой грудью – распахнув крылья. Но и они отдыхают, по очереди. Кто-то отдыхает, кто-то смотрит по сторонам. Постоянно на страже только вожак, старательно вытягивая шею он осматривает подозрительным взглядом каждого подошедшего. Стоит ли говорить, что подошедшими были опять же мы и не раз бежали от раздраженно шипящих птиц. Дело в том, что на полянах можно было найти маховые гусиные перья, длинные и белоснежные. Попросив бабушку очинить перо, я выводила каракули, стараясь научиться писать, как писали в 19 веке. Очиненное перо сминалось, чернила размазывались, бумагу покрывали кляксы, а моя писанина превращалась в секретное послание, которое очень сложно было прочитать.
Именно с гусями было связано мое первое дачное приключение, запомнившееся надолго. Когда мы приехали на дачу в первый раз, мне было 6 лет. Бабушка с дедом о чем-то долго договаривались с хозяевами домика, мне стало скучно. Я решила осмотреть окрестности. Выйдя за калитку и пройдя немного вдоль деревенских ворот, я увидела стаю гусей, расположившуюся на послеобеденный отдых прямо посреди дороги. Решив поближе рассмотреть птиц, я, нисколько не сомневаясь, подошла прямо к гусиной семье, состоящей из пары гусей с выводком маленьких гусят. Как же я бежала обратно, когда от стаи отделились две взрослых птицы и, вытянув шеи, с угрожающим шипением устремились в мою сторону. Добежав до тяжелой железной калитки, я с трудом ее распахнула и с силой захлопнула ее прямо перед злобно шипящими клювами. Как я им головы не отрубила этой калиткой, остается загадкой.
Кроме гусиных стай в логах плавали утки, лозунг которых был «Суету навести охота». Яркие, пестрые создания постоянно перемещались по территории громко галдя. Если гуси напоминали войско с четкой иерархией. То стаи уток были пестрыми, разодетыми кумушками, обсуждающими и осуждающими все и вся. Часто рядом со стаями взрослых птиц плавала утка с маленькими утятами. Такая утиная семья всегда держалась в отдалении от других птиц и нередко можно было видеть, как утка-мама отгоняет чужака от своего семейства.
Вечером птицы отправлялись домой. Но если гуси четким строем выходили на сушу, по команде отряхивались и двигались в направлении дома, то уток из лога нужно было выгонять. Они ни в какую не выходили, норовя ускользнуть в заросли ивняка, твердо решив там же и заночевать. Хозяйки, приходившие за своими питомцами, с удовольствием принимали наши услуги по возвращению утиной семьи, а для нас это было огромным развлечением.
Но утки и гуси жили в деревне, можно сказать, испокон веков. Самое веселье началось, когда один из жителей решил завести стаю индюков. По деревенскому обыкновению день индюки проводили, гуляя по деревенской улице. Курортников, как называли нас местные жители, они при этом в грош не ставили. Важно шествуя по середине улицы, стая огромных птиц как ледокол разрезала бредущую с пляжа толпу, заставляя поворачивать и искать обходные маршруты. Дело в том, что индюк- глава стаи – был злой как собака. Индюки нас пугали и притягивали одновременно. Не раз мы ходили «смотреть на индюков» - и бежали, провожаемые по пятам огромной птицей и громким курлыканьем серых индюшек. При виде детей индюк моментально надувался, увеличиваясь, как нам тогда казалось, до огромных размеров, раздувая красную «соплю», мотающуюся у него под клювом, поворачивался к нам и, раскрыв громадные крылья, бежал в нашу сторону.
Кроме водоплавающей живности в деревне жили куры. О, это была особая история. Не ограничиваемые курятником, куры свободно гуляли вдоль улицы, возвращаясь домой только на ночь. Они рылись в теплой дорожной пыли, выщипывали мягкую траву, росшую у дворов, но при этом часто присоединялись не к своей компании и уходили ночевать к другой хозяйке. Потом между хозяевами случались долгие разборки, кто увел чью птицу. А чтобы таких разборок не было, кур метили кто во что горазд. Вот и ходили они с зелеными, розовыми и фиолетовыми хвостами и спинами, чтобы было видно, кто чья собственность.
У нашей хозяйки тети Маруси кроме кур был петух. Яркий, сказочно красивый, он переливался оранжевыми, черными и зелеными цветами, важно ступая по вверенной ему территории. Петуха звали Гоша. Скорее всего, он был не первый Гоша, а Гоша Четвертый или Пятый, но именно с этим Гошей была связана смешная история. Дело было в том, что моя бабушка, очень чутко спала, особенно по утрам. Рядом с нашим окошком, выходящим на улицу, был разбит небольшой палисадник. В нем рос куст вишни, цвела турецкая гвоздика и ромашки. И именно этот палисадник прельщал Георгия по утрам. Выйдя из надоевшего курятника, петух прямой наводкой устремлялся к нему и, взлетев на перекладину рядом с окном, принимался орать, встречая рассвет. Делал он это самозабвенно, ровно до того момента, пока проснувшаяся бабушка не выходила с хворостиной. Далее следовали разборки, обычно не в пользу петуха, который отступал под натиском хворостины, но сон то уже был прерван. Днем петух как-то недобро посматривал, стоило бабушке появиться у ворот. На следующее утро он появлялся вновь. В какой-то момент тетя Маруся решила выпускать кур на задний двор. Мы вздохнули с облегчением, но не тут-то было. Петух пропал. Его искали всем двором, кричали по имени, горевали, что утащила лиса. Утро прошло без петушиного крика, но как-то не спокойно. К вечеру петух объявился. Выбравшись с заднего двора, свободолюбивая птица обошла кругом две улицы, чтобы пробраться к любимому насесту. Гордо взобравшись на перекладину и возвестив вечернюю зорьку, петух, пошатываясь добрел до курятника и не выходил оттуда целый день. Правда, после этого он потерял желание петь по утрам у нашего окна.