День выдался какой-то серый. Неудавшийся какой-то. Вроде бы пытались солнечные лучи пробиться сквозь седую дымку облаков, да все не получалось. Ну и настроение - тоже дню под стать. А тут еще вспомнилось, что хлеб забыла купить, так не хочется через весь поселок к магазину возвращаться. Пока шла с автобусной остановки, сырой ветер трепал полы старенькой куртки, вроде бы даже закапало из тучек невнятных.
Лана пошарила в хлебнице – может завалялся какой сухарик. Но ничего кроме колючих крошек не обнаружила. Ну и ладно. Ну и прогуляется. Может, еще чего купит. А потом заварит чаю, завернется в теплый плед, включит старенький телевизор – и вечер покажется не таким уж длинным, не таким одиноким.
Снова она осталась одна. Муж в командировке, когда приедет-непонятно, такая работа. Как она не любит эти его длинные командировки… Эту одинокость, неприкаянность. Дом этот чужой, пахнущий сыростью и пылью. Сколько не отмывала его скрипучее нутро, сколько не пыталась навести чистоту и уют – не принимал дом ее, чужачкой считал. Приехала городская, вся из себя, в деревянный старый дом, живущий собственными воспоминаниями, скрипами, шорохами да вздохами по прошлой, ушедшей навсегда, жизни. А у Ланы и выхода другого не было. Когда она, девочка из детдома, выходила замуж на своего Сережу, надеяться им не на кого было. Никто им квартиру на свадьбу не дарил, да и свадьбы как таковой не было – расписались сходили, да и все. А где жить, на что жить? Снимать дорого, да и не на что, честно говоря. Она одна, у Сережи тоже, кроме бабушки, воспитавшей его, никого не было. А ко дню свадьбы и вовсе никого не стало… Вот и решили они в бабушкином доме поселиться – какое-никакое, а свое жилье, там, глядишь, и перестроить можно. Но это в будущем. А пока – серая, затянувшаяся осень, впереди зима, как еще ее переживут. Трудности не особо пугали. К холоду и голоду она и в детдоме привыкла. Работы физической не боялась. Да и себя как-то обеспечивала. Поселок недалеко от города находился, шустрая маршрутка возила жителей поселка на работу в город. Но вот Сережа как ни бился, все не мог на работу нормальную устроиться. Перебивался случайными заработками, пока не встретил старого приятеля, а тот предложил поехать на Севера, на заработки. Как Лана не отговаривала, уцепился за эту идею – денег заработать, слышать ничего не хотел. В результате получили то, что получили. Он пропадает по полтора месяца. А приедет, по хозяйству крутится. То тут починить, то там подлатать. Это в квартире городской особо ничего делать не нужно. А дом – он как живой организм. Он живет, дышит. То пол скрипит, то доска на крыльце сгнила, то погреб затопило. Вот и думай, как исправить, скучать некогда. Это ладно, Сережа рукастый, привык бабушке помогать. А когда хозяином стал уже все умел. Да и Лана помочь никогда не отказывалась. Но это когда он дома. А вот когда нет, хоть волком вой. Дом далеко от соседей стоит, переехали не так давно, вот и получилось, что у Ланы знакомых тут нет. Не с кем поговорить, не с кем чаю вечером попить, посплетничать. Нет родной души рядом, никого. Ладно, что переживать, наладится все. Нужно все же до магазина дойти, что-то приготовить. Завтра на работу, там немного веселее. Лана, натянула сырую куртку, тяжелые сапоги, заглянула в кошелек, вздохнула и вышла за ворота, притворив за собой скрипучую калитку.
Поселковый магазинчик, торгующий всем подряд, находился, примерно в двух километрах, на центральной улице. Яркая красная крыша далеко виднелась среди домов. Лана шла по улице и от нечего делать оглядывалась вокруг. В последнее время поселок разросся, похорошел. Кирпичные дома, светильники над заборами, ворота автоматические. За каждым забором заливались, охраняя хозяйское добро, откормленные собаки.
Но вот заброшенный участок, домик на нем развалившийся, деревянный, прогнившее крыльцо и ящик возле него, изображавший собачью будку. Лана уже не раз проходила возле этого дома и думала, что когда-то и здесь появится хозяин. Снесет старую халупу, построит теплый дом, выполет сорняки, буйно растущие во дворе… А пока сырость и запустение. И вдруг что-то потревожило ее, что-то было не так. Очнувшись от своих мыслей, Лана внимательно посмотрела на запущенный участок. У крыльца лежали грубо наломанные яблоневые ветки. Старая яблоня в глубине двора выглядела необычно, особенно жалко. А из трубы тонкой прозрачной лентой змеился серый дымок, почти невидимый на фоне такого же серого неба. Странно. Что за Баба Яга поселилась в избушке? Там, внутри, скорее всего, и ходить-то страшно – провалишься в подпол ненароком. Подумала – и пошла дальше, вверх по улице. Ни к чему ей чужие проблемы, своих хватает.
К магазину подходила уже в ранних осенних сумерках. Вон уже приветливо распахнутая дверь, фонарь над крыльцом. Через ярко освещенные витрины видны полки с товарами, покупатели у кассы. Лана шагнула к крыльцу и удивленно замерла. У стены, прижавшись к ней грязным рыжим боком, лежал … щенок? Нет, маленькая собака с рыжей, пушистой, но грязной и свалявшейся шерстью и грустными влажными глазами. Забившись в угол между стеной и высоким крыльцом, он (или она?) пыталась укрыться от ветра и сырости. Мордочка, видимо, для тепла, зарылась в рыжую шерсть, уши чутко вздрагивают. Видно, что ничего хорошего этот пес не ждет. Но вот распахнулась дверь, выпустив из теплого магазинного нутра пожилую женщину в старом драповом пальто с болоньевой цветастой сумкой. Охая, она спустилась с крыльца, а увидев собаку приветливо воскликнула: Шах! Опять ты тут! Ох ты, горе горькое, шел бы ты домой! Хозяин увидит – прибьёт! Женщина открыла свою сумку, пошуршала чем-то внутри и протянула маленькому песику пряник. Рыжий малыш недоверчиво принюхался, приблизился, а затем вдруг встал на задние лапки и аккуратно, маленькими зубками взял пряник из протянутой руки. А женщина, горестно вздохнув, пошла прочь.
Подождите! Лана шагнула к ней, сама не зная зачем. То ли спросить хотела про собаку, то ли странным ей показался совет, то ли… Чем-то приглянулся ей малыш. Видно, что голоден, а с каким достоинством принял угощение, как неторопливо откусывал маленькими кусочками, недоверчиво поглядывая вокруг. Вы не знаете, чья это собака? Женщина оглянулась, а затем кивнула куда-то назад. -Вон, хозяин идет.
К магазину, шатаясь, приближался плюгавого вида мужичонка в распахнутой телогрейке и грязных разбитых ботинках. Ни на кого не глядя прошел внутрь, а затем быстро вышел, держа в руке бутылку самой дешевой водки и какой-то сверток. Спустившись с крыльца, он замахнулся на пса, а тот, вздрогнул, сник и потрусил за ним, поджав хвост. Они удалялись по улице, а Лана смотрела им в след не отрываясь. Женщина еще потопталась у крыльца, поохала, и, словно не хотя, проговорила – прибьёт ведь собаку, изверг. А затем, грузно переваливаясь, пошла вдоль по улице.
Лана вошла в ярко освещенный магазин, запретив себе думать про случившееся. Там было очень тепло и как-то приветливо. Выбирая продукты, Лана то и дело вспоминала маленького пса, его поникшую при виде хозяина спину, обреченность, с которой он потрусил за пьяным хозяином. Расплатившись, заглянула в кошелек- там, кроме мелочи, оставалась последняя тысяча, на которую следовало прожить еще неделю. Ой, можно подумать в первый раз! Продукты куплены, до работы добраться деньги есть, да и много ли ей одной нужно! Вышла, и медленно двинулась к дому, боясь оступиться на скользкой мокрой улице. Сумерки превратились в настоящую ночь, темную и промозглую, какая бывает только поздней осенью. Шагая мимо ярко освещенных окон, Лана представляла, что там, за окнами собралась семья. На столе ароматный чай и огромный пирог – чтобы хватило на всех. Там люди рады видеть друг друга, там за столом дружелюбные разговоры, там уют и тепло…
Крик она услышала сразу. Даже не крик, детский плачь, переходящий в более тонкий непонятный звук. И так жалобно и страшно он прозвучал на темной улице, что Лана невольно остановилась. А затем рванулась вперед, не задумываясь куда и зачем бежит. Крик раздавался снова и снова, а с ним глухие ухающие звуки. Вот уже поворот, уже близко. И было непонятно, что она увидит впереди – заблудившегося ребенка, раненое животное или что там может быть еще.
То, что ей открылось за поворотом, превзошло все ожидания. У разваленной серой избушки, рядом с покосившимся забором пьяный хозяин избивал маленькую рыжую собаку. Пес, уже, видимо, не на что не надеясь, припал к мокрой земле, и, не делая попыток убежать или защититься, жалобно скулил. Нет, не скулил, плакал. Из разбитого маленького носа текла кровь. Маленькое тельце вздрагивало, в ожидании последнего удара.
Лана остановилась, задохнувшись. А затем, не думая, зачем и куда, рванула вперед. Туда, успеть, добежать, защитить. В отчаянном порыве преодолев забор, бросилась на занесенный кулак, разъяренной кометой врезалась в пьяное тело. Не ожидавший нападения мужик пошатнулся, а затем как-то медленно и неловко завалился на спину, заскреб по грязной земле руками. Схватился за наваленный тут же хлам, а затем начал подниматься, матерясь самыми грязными словами. И тут до Ланы дошло, что на улице темень. Что окна домов закрыты и заклеены по зимнему времени. Что никто не услышит и никто не придет на помощь. Она отступила к забору, спиной закрыв пса.
Озверела, су.., да я… да ты… Б… Текст не отличался разнообразием. Но неожиданно Лана успокоилась. Не показывать страха – это правило она знала еще с детдома. Не отрывая взгляда от пытавшегося подняться тела, она открыла сумочку, достала кошелек, и, вынув последнюю тысячную бумажку, бросила ее рядом с мужиком. Облизала пересохшие внезапно губы и выпалила: я покупаю у тебя собаку!
Бежали они до дома не оглядываясь. Вернее, бежала Лана, неся на руках маленькое тщедушное тельце. Пес учащенно дышал, спрятав нос в распахнутую, теперь уже грязную куртку. И только закрыв за собой дверь Лана позволила себе испугаться.
Закрыла замок, осторожно положила пса на придверный коврик. Сняла грязную куртку и поставила полный чайник на плиту. Тихонько подошла к найденышу. Пес, мокрый и грязный не делал попыток подняться. Осторожно погладила по голове, пес прижал уши и еще сильнее, как бы желая стать невидимым, сжался в комок. А потом, почувствовав ласку медленно поднял голову и настороженно посмотрел карими глазами. И тут, увидев собачий взгляд, Лана не смогла сдержать слез. И уже рыдая, обнимая грязную собачью голову, прошептала: добро пожаловать домой, Малыш.