Вечер пятницы обещает быть вкусным. Приготовьтесь, ведь мы будем говорить о еде… в литературе, конечно же. Сборник, в который вошёл 21 рассказ, был издан по итогам мастер-курса Юлии Евдокимовой при Писательской академии Антона Чижа. Собственно, о новой книге – «Истории со вкусом интриги» – сегодня и поговорим вместе с критиком Василием Геронимусом.
В религиозном опыте пища и питие как бы отсылают нас к идеальным явлениям, которые кроются за житейским рядом. Идеальные смыслы, которые как бы витают над вполне земным пиршеством, неисчерпаемы.
Вот почему художественная литература обращена не к сакральным смыслам как таковым (это было бы слишком смело и едва ли не кощунственно), а к данным и возможностям языка.
Так, мы, не задумываясь, говорим «вкушать блаженство» или «вкушать покой». Однако имея дело с языковыми идиомами, мы, подчас сами того не зная, взаимодействуем с их религиозными прообразами. Представления об идеальных и отвлечённых состояниях личности – таких, как покой или блаженство, – в естественной обиходной речи лишь косвенно связываются с пиршеством, на которое ретроспективно указывает глагол вкушать.
Также мы говорим «испить чашу горечи», подчас не вкладывая в общепринятый оборот специально религиозного смысла. Да и сам «вкус интриги», упомянутый в заглавии коллективного сборника прозы, предлагаемого вниманию читателя, указывает на соотносительность конкретики и отвлечённости. С одной стороны, гастрономический вкус, с другой – вкус к жизни. Заглавие сборника переключает читателя от буквального к переносному значению слова вкус. Контрастная соотносительность двух значений одного слова выступает как своего рода отсвет Писания с его двуедиными – идеально-пиршественными – сюжетами.
Язык, на котором мы все говорим, как бы немножко забывает о своих религиозных праистоках. Вот почему и светские писатели обычно занимаются не толкованием Священных книг, а литературной игрой, сопряжённой с причудливым сличением реальных и идеальных, конкретных и отвлечённых толкований пищи.
Так, в средневековой Франции обитал Франсуа Рабле – автор романа «Гаргантюа и Пантагрюэль», исполненного гастрономических химер и пиршественного юмора. (Филологическому прочтению книг Рабле немало усилий посвятил отечественный мыслитель Михаил Бахтин). С Рабле отдалённо перекликается наш соотечественник Николай Гоголь. Достаточно вспомнить гоголевского Собакевича, который на званом обеде умял целого осетра, а затем умело пристроился к маленькой рыбке, дабы не быть изобличённым.
Однако в гастрономической теме у Гоголя угадываются невидные миру слёзы. Писателю присущ горький смех пророка Иеремии; в данном случае, его литературный объект – Собакевич. Иным путём идёт Пушкин. Если Гоголь работает с пастозными повествовательными фактурами, то Пушкин избирает путь лирической прозрачности.
Пушкин склонен не к литературной игре с мясистыми фактурами, а, напротив, к неземной лёгкости: «Порой опять гармонией упьюсь» – пишет Пушкин в «Элегии». Упоминая Пушкина и Гоголя, мы имеем дело с литературной игрой, не наделённой собственно религиозными смыслами, но в принципе соизмеримой с ними.
И наши современники – писатели-прозаики – идут разными путями в той бесконечности смысла, которую завещали нам русские классики.
Итак, перед читателем книга «Истории со вкусом интриги: 21 рассказ мастер-курса Юлии Евдокимовой. Издательские решения, 2024».
Читатель имеет случай убедиться в том, какую высокую (почти религиозную) планку задаёт нашим современникам нехитрая, на первый взгляд, гастрономическая тема. Она подразумевает не описательность, а вопросно-ответную динамику. Оная динамика возникает не только из религиозных, но также из светских источников: пиршественный стол подразумевает диалог, а он в свою очередь, имеет свою кульминацию. Во всяком случае, её способен достичь и выразить опытный прозаик, который не копирует натуру, но придаёт литературному тексту повествовательную упругость, создаёт пружину действия.
Например, рассказ Алексея Небыкова «Тиромалка» без малейших натяжек относится к числу тех страшных историй, которыми могла бы заслушаться сама пушкинская Татьяна Ларина. Одна из центральных героинь рассказа Алексея Небыкова – ведьма. Не настаиваем на реальном истоке оного образа, хотя, как знать, всё возможно. Мы многого в действительности не знаем. Однако если даже допустить, что автор не встречался с ведьмой лично, он пережил нечто реальное, что помогло ему понять душу ведьмы.
Автор описывает небывальщину, поэтому язык его местами намеренно странен: он соответствует особому предмету изображения, а не просто «берётся с потолка». Скажем более, авторский язык в художественном отношении настолько органичен, что в нём жёстко не разграничиваются неологизмы и изображаемые автором местные словечки или элементы простонародных говоров. Видно, что всё описанное автором, реально им пережито и не могло бы быть передано никаким иным художественным языком.
Величие рассказа Алексея Небыкова заключается в том, что автор, наш современник, вослед Пушкину призывает к христианскому милосердию, изображая всякого рода деревенскую нечисть. Что ж, окольные пути иногда наиболее точны и удачны: милосердие глубоко тогда, когда оно свободно от морализирования, но всё-таки не равно простому попустительству. Иначе говоря, рассказ Алексея Небыкова силён некоей своей художественной парадоксальностью.
Повествованию у Алексея Небыкова сопутствует мотив сыра, который заговаривает ведьма. Этот сыр выступает и в качестве метонимии самой жизни. Она страшна, но притягательна. Сыр остёр, но по-своему приятен на вкус.
Жизнь подобна сладкой и завораживающей сказке – вот какие мысли неизбежно внушает читателю мотив сыра у Небыкова.
Какие ещё мотивы еды используют современные авторы в этой книге? Предлагаем узнать вместе!