-...Рядом с Никольской церковью в селе Никольском был старый погост. Он ещё от старых владельцев князей Черкасских остался. Так вот. Когда церкву-то перестроили, значит, кладбище-то и тоже переносить стали. Оно так за ей и перешло на другое ить место...
Старик покачал лохматой головой и снова затих. Я молча ждала продолжения. Чуть потрескивали ветки в костерке. Рядом плескалась тихонько небольшая речка Химка. Но главное - вокруг нас с этим древним стариком был лес! Шумели когда-то посаженные по приказу Елизаветы Глебовой и уже достающие до солнца сосны. В его заходящих лучах красным отсвечивали их стволы. И всё это - и уходящее за деревеньку светило, и тихая речка, и шум деревьев, и костерок, разведённый стариком, - всё создавало атмосферу странной таинственности. А ведь я всего лишь хотела узнать: правду или нет говорят, что наш знаменитый писатель Толстой похоронил здесь своего первого сына?
Сосны шумели, речка плескалась, костёр потрескивал, когда старик подкидывал в него сухие ветви. Было так тихо, что в скором приближении вечера мне казалось, что рядом, уже совсем рядом, становятся в круг нас тени ушедших, живших когда-то здесь или неподалёку людей. Я оглянулась на темнеющие заросли ивняка и передёрнула плечами.
-Замёрзла что ль? - старик взглянул на меня мутноватыми серыми глазами и снова огладил свою бороду. - На! - кинул он мне какую-то одёжку...
Я молчала. Ждала рассказа дальше. И он продолжился.
-У нас тутачки дачи богатеи строили, да не только богатеи на них жили-то. Во-о-он в том доме жил знаменитый московский дохтур. Эк, как же его звали-то? А, Андрей Ефстафьич Берс. Хороший был дохтур..
Старик опять запнулся и подкинул ветки в костерок.
-Андрей же Ефстафьич тута дачу-то снимал лет так почитай двадцать. А може и больше, не помню я, да и не об ентом речь. У него дочечка была - Сонечка. Глаза такие светлые! Вечно задумчивая была, даже когда совсем девчушкой... Но выросла така красива барышня! К им с сёстрами женихи так сюды на дачу-то и приезжали. А кто не хотел, чтобы видели, как приезжали, так те токма до Покровского на извозчике, а дале пешком, сюды значить. А писатель твой так он сюды токма пешкодралом и шастал!
Идёть бывалочи, ветку каку подлиннее сломит в ивняке, да хлещет себя по сапогам. Пока дойдёт до берсовой-то дачи, ве-есь в пыли! А Сонечка на него внимания-то и не обращала. Да и право слово, он к другой ейной сестрице прихаживал... Так-то. Вся дохтурова семь так и считала, что граф-то Толстой к Лизонке свататься будет. А он-то всё молчал и ходил, ходил. Словно-ть решал что-то.
Бывало Андрей-то Ефстафьич уж и чаю ему прикажут, и разговоры всякие, а граф держит чашку, а сам на сестёр смотрит. Словно взвешивает что. Для себя, значит, решат.
Я улыбнулась рассказу. Ну да, всем давно уже известно, что граф Лев Толстой присматривал себе жену у Берсов. Все думали, что счастье выпадет Елизавете Андреевне, а он взял и посватался к младшей - к Софье. Это было так давно, что история его сватовства давно обросла легендами.
А старик видя мою улыбку продолжал:
-А пара какая красивая получилась-то! В остатний раз мы видели графа,когда уже Берсы к свадьбе Софьюшки готовились.
Прилетел такой, конь горячечный, фырчит, копытом землю роет, а он хохочет и огромную охапку цветов сорванных в поле Софьюшке по ноги кидает. Прислуга в рассыпную, а он гарцует по двору-то, - старик покачал головой, словно и сейчас, спустя почти полвека не одобрял поведения молодого графа Льва Николаевича. - Эх, молодость...
А потом и вся семья-то дохтурова, Андрея знать Ефстафьича-то, после свадьбы Софьюшки с дачи у нас-то и съехали-с. И не бывали они здесь. Не, не бывали...
А я и не заметила, как на землю легли сумерки. Такие, подмосковные, когда от земли неожиданно тянет теплом, а воздух вокруг словно уплотняется и наполняется звуками. Тут и сверчок, и пение какой-то птицы, и лёгкий шелест листьев на деревьях. А ещё вдали, в деревне, слышен звон вёдер. Бабы пошли коровёнок доить. Скоро будет молоко. Сладкое, парное. Дед-то с внучкой ещё днём договорился, что на вечерней зорьке нам принесут перекусить что-нибудь и крынку молока принесут тоже. Эх, как же тут привольно! Вдыхаю полной грудью густой аромат трав и реки. Она маленькая здесь, Химка-то, однако две купальни на ней есть, мельница, запруда около фабрички маленькой. А она трудится, бежит куда-то вперёд, несёт свои прозрачные воды, да ещё успевает местных ребятишек рыбной ловлей порадовать.
Пока я наслаждаюсь вечером и природой, старик встал, отойдя немного поднял что-то.
-Накось, барышня! Не гоже на бревне сидеть вечером-то. Скоро роса опуститься, так т вовсе мокрень будет...
Он подал мне какой-то пиджак или что-то в том роде. Я не поняла. Поняла, что одёжину надо постелить на бревно и тогда можно разговор и дальше продолжить. Кутаясь в первую данную им одёжину, уселась ближе к костерку, поудобнее.
-А что, рыба в Химке есть?
-Исть, - усмехается дед. - И рыба, и како-никако зверьё исть...
-Зверьё? - я удивляюсь. - Из местного зверинца что ли кто сбежал?
-Зачем сбежал. Из Покровского никакой зверь не сбежит! Там слуги!
-А кто же здесь водится тогда? - я уже удивляюсь не на шутку
-Так ласки, бобры, уток полно... - старик снова качает головой, словно удивляется тому, какая я недогадливая. - А надысь внук и цапелю видел! Вот! - он поднимает вверх указательный палец.
Я смеюсь. Смех разлетается по остывающему вечернему воздуху. Кажется его и в деревне услышат.
-А дальше-то, дальше-то что? - я возвращаю старика к более недалёким воспоминаниям.
-Такось в феврале 1886 года, меня тогда тутачки не было, на заработки уходил, на промысел значит, так вот, зима значить исчто была, жёнка потом говорила моя, что граф Лев Николаич с Софьюшкой сюды на погост сыночка своего положили. Как там бишь его? Алёшу. Ему годочка четыре было. Бабы судачили , что он простудился крепко, да за тройку дней-то и сгорел... Как свечечка тоненькая в церкви..
Старик вздохнул, махнул кистью руки - то ли сгоняя мошку, то ли отгоняя грусть воспоминаний
-Мы потом могилку-то обихаживали. Софьюшка-то Андревна присылала кажный год денежку, что бы знать за могилкой присматривали... А что, нам трудно не было!
-А почему вам?
-Так доча моя ейной горнишной была в последнее лето-то... Так-то.
И он снова замолчал.
По тропинке поднималась к нам девчушка. В руках - довольно большая корзина, старая, в острых иглах ломающейся от возраста лозы. Она шла босиком, чему меня удивила не мало. Наверное, именно поэтому я и не услышала её шагов.
Молча она подошла к костерку, вынула из корзинки кусок холстины, которой та была прикрыта.
Дед оживился. Потёр ладони друг об дружку, махнул мне : подходи ближе. Я встала со своего бревна, подошла к ним ближе. Из корзины так пахло хлебом!
-Когда успели-то? - дед держал в руках краюху ржаного хлеба, сам впитывая её аромат.
-В обед, - девчонка была немногословна. - Матушка и успела, пока мы в огороде ковырялись...
На холстину выкладывались варёные яйца, лук, варёная картошка. А рядом - небольшие плошки и железные кружки. Надо же, такая редкость пока. Они же ещё и дорогие.
Старик снова поймал мою улыбку. Усмехнулся в ответ. А потом сказал, как отрезал:
-Мы не бедствуем! - а потом добавил, - Вечеряй!
А я вспоминала, что знала о том, почему сына Алёшу Толстые хоронить привезли сюда, в Никольское. Ближайшее к ним было Новодевичье кладбище, но когда Софья Андреевна туда приехала, то ушла немедля. Ей там не понравилось.
"Каменная ограда, точно крепость, - напишет она сестре. - И 400 лет кладут в это крошечное местечко один труп за другим".
И Софья Андреевна обратилась к своему брату Петру: не знает ли он, где в Москве или ближайших окрестностях есть "чистенькое новое кладбище". Пётр Андреевич Берс ответил сразу:
"Помнишь наше Покровское, где мы жили с родителями на даче? Старое кладбище рядом с церковью закрыли. Но появилось новое, в Никольском, на обрыве над Химкой - всего месяц назад".
Так здесь и появилась первая детская могилка графов Толстых...
Сейчас середина лета 1895 года. Своего последнего сына Ванечку Толстые похоронили тоже здесь, на Никольском кладбище, в феврале.
Из-за ранней смерти о Ванечке Толстом сложилось много легенд. И о том, что он хотел умереть до семи лет, чтобы стать ангелом, и о том, что за несколько дней до смерти раздаривал свои вещи, надписывая их на память. Но он и в самом деле был необычным ребёнком. И дело не только в одарённости. Как вспоминала Александра Львовна Толстая, которая была на два года старше брата, "Ваничка радовался, когда видел добро, и горько плакал и расстраивался при всяком проявлении недоброго".
После отказа Толстого от собственности и раздела имущества имение Ясная Поляна отошла Ванечке. Однажды, когда графиня, гуляя с ним по окрестностям, показала: "Смотри, это всё принадлежит тебе", он возразил, топнув ножкой: "Нет, всё - всехнее".
И вот теперь этого светлого мальчика, умершего от скарлатины, пока родители ругались и выясняли отношения, тоже нет. Уже почти полгода. Что ещё сможет сказать мне это старик, проживший в Никольском всю свою жизнь? Может ещё что вспомнит, такое, что мне не известно? Может не всё выяснили тогда, зимой, вездесущие газетчики?
Старик тем временем закончил свою трапезу и налил мне в кружку всё ещё сохранявшее тепло молоко. Было так ... сладко и трепетно на душе. Нет, я не смогу это высказать... И молоко это, и картофелина в руках, и кусок серого свежего хлеба, и вечерняя тишина, и ветер в ветвях деревьев, и треск веток, прогоравших в костерке...
Тем временем уходившая от нас девчушка вернулась с целой охапкой хвороста. Значит нам его хватит надолго. Значит ещё что-то старик вспомнил, расскажет потихоньку. И он снова завёл разговор:
-Скорбный этот приезд был. В эту зиму-то. А мороз спал. Внезапно так. Был-был, а тут раз - и почти тепло по-весеннему. И небо поднялось... Софья-то Андревна тут девять лет назад не была сама, ей было плохо самой. А вот Ванечку хоронить родители оба приехали. Так-то...Почти четверть века почитай как не были тут. А пришли. Пришли пешком, от самого Покровского. Гробик уже в церкви для отпевания ставили, а они с графом только дошли до церквы-то нашей...
Я знаю, они просто гуляли с мужем. Там, где прошло её детство, где зарождалась любовь Льва Николаевича к ней. Было светло и грустно. Софья Андреевна потом напишет сестре:
"Когда мы начали подъезжать к Покровскому кладбищу близ Никольского, куда везли хоронить Ванечку рядом с Алёшей, Лёвочка начал вспоминать, как он, влюблённый в меня, часто ходил и ездил по этой самой дороге в Покровское. Он умилялся и плакал… и мне было так хорошо от его любви"
А вернувшись домой, в Хамовники, запишет в дневнике:
"Вернулись мы, осиротелые, в наш опустевший дом, и помню я, как Лев Николаевич внизу, в столовой, сел на диван… и заплакал".
Я слушала неспешную речь старика, углублялась в свои воспоминания о происшедшем, пила молоко из кружки, что мне дала девчонка, ломала в крошку кусок хлеба и молчала.
А что можно говорить, когда рассказывают такие вещи? Завтра я снова уеду отсюда и когда вернусь снова - не знаю и не загадываю. Приняв моё молчание за какое-то раздумье, старик вдруг спросил:
-Ты к могилкам-то завтра на погост пойдёшь? Внучка вот убираться там как раз будет, да снова цветов понесёт мальчишкам... - и добавил, - а я им по свистульке сделал. Вдруг понадобится им...
Я улыбнулась и кивнула...
***
Никто ещё не знал, что Софья Андреевна Толстая сделала распоряжение, что если она умрет в Москве, то пусть её тоже похоронят в Никольском. Но жизнь распорядилась иначе. Софья Андреевна умерла в 1919 году в Ясной Поляне и похоронена в семейном склепе на Кочаковском кладбище.
Никто ещё и представить себе не мог, что Никольское кладбище, то самое - "тихое и чистенькое" - вместе с церковью Николы уйдёт под воду Химкинского водохранилища, станут его дном. Могилы Ванечки и Алёши Толстых в 1932 году перенесут на тоже Кочаковское кладбище, где нашла своё пристанище их мать - графиня Софья Андреевна Толстая, жена писателя Льва Николаевича.
А про село Никольское будет напоминать только улица Никольский тупик.
Лайки помогают развитию канала!