Друзья!
Из прошлой жизни зыбкие картинки. Нечеткие силуэты двоих, рука в руке, смутно, ломающимся карандашным наброском проступающие вдруг в бликах вечерних уличных фонарей, в легкой ряби бриза по осенним лужам, в невесомых и бесплотных почти капельках, изящными змейками скользящих по стенкам бокала.
Было и прошло. И нет уже вовсе. И даже такое родное, такое единственное когда-то имя смутно колыхнет что-то в душе, едва, глубоко-глубоко, так, что и не понять даже, есть ли что там вообще или привиделось только, померещилось.
Он и она. И самая первая их встреча, через всю страну промчавшись, чтобы, лежа на пустой кровати в одиноком гостиничном номере, вновь слушать ее низкий, волнующий голос всего лишь по телефону. Потому что уже поздно. И неудобно. И неуместно. А завтра - снова будничный рабочий день. Но, наверное, она могла бы взять отгул. Да, наверное, могла бы.
- Тогда до завтра?
- Да, да.. до завтра..
Гудки отбоя, затихающие в телефонной трубке, властно разделившие его и ее. В очередной раз. С той только разницей, что сейчас между ними двоими было уже не девять тысяч километров, а всего лишь десяток городских кварталов. И никогда не затихающий Невского уличный гам. И несмолкающий плеск века назад равнодушно замурованной в гранит и так и не отыскавшей с тех пор надежного способа вырваться на свободу речной волны за окном его отеля. И тяжелая бессонная ночь, исполненная волнений и переживаний по поводу того, что же будет завтра. И будет ли что вообще. Ну, и еще, конечно же, никак не способствующие сну так и не сгустившиеся хоть немного питерские сумерки. Все эти белые ночи, такие родные и знакомые для нее и совершенно чужие и непривычные для него.
- Ну, здравствуй!
- Здравствуй!
Все, конечно же, и так и не так, как думалось и представлялось. Им обоим. Каким она вообразила его себе. Каким он представлял ее. Знакомство в интернете, пускай и месяцами длившаяся их переписка, давно уже перешедшая все приличные и неприличные границы то же, и первая наяву встреча - это вещи порядка астрономически далекого друг от друга.
Тревожно и невесомо, только бы не спугнуть слишком уж настойчивым и пока еще слишком неуместным хозяйским прикосновением, его ладонь, накрывшая вдруг ее нервенно дрожащие пальцы. Мгновенное узнавание. И ни о чем, не то о привычно и тяжело изнемогающем уже с самого утра от душной жары питерском июле, не то о его к ней авиапутешествии с другого страны конца, прерванная на полуслове фраза. Слившиеся в бесконечном, казалось тогда, поцелуе губы. Проваливающиеся куда-то набережная Невы, городской неумолкающий шум, суетливые туристы, торопящиеся скорее посмотреть все обязательное по туристическому перечню и прайсу, от пыльного переполненного Эрмитажа и до в точно такой же гостевой давке изнемогающих фонтанов и парков Петергофа, Пушкина и Павловска. Проваливающиеся, проваливающиеся и все никак не могущие раствориться навсегда, насовсем, оставив наконец их, двоих, вместе, но одних наедине со своим внезапным счастьем.
И прогулки до утра, рука в руке, по улочкам и мостикам, переулкам и проспектам. Чудесные скульптуры и архитектурные ансамбли, равнодушно оставляемые позади. Не замечая ничего и никого. Кроме того одного, единственного, кто сейчас рядом с тобой. Кем одним живешь. Кем дышишь и с кем думаешь в такт. Не переставая удивляться лишь одному, как мог прожить так долго, не зная еще этого человека. Опасаясь только того, чтобы все это не оказалось вдруг сном, случайным миражом, равнодушно унесенным зарей поутру.
И когда, три этих бесконечно счастливых дня спустя, он улетал домой, она провожала его до самого аэропорта. Из последних сил сдерживаясь от неуместных и не нужных совсем мелодраматических рыданий. И в вагоне метро и, потом, в маршрутке. Сторонясь кажущихся в такие моменты слишком напыщенными и пафосными любых почти обещаний и клятв, кроме совсем уж нейтральных и ни к чему особо и не обязывающих.
- Хорошего перелета. Буду ждать твоего звонка!
- Да! Я обязательно тебе позвоню, как только прилечу..
Взмывший в небо белоснежный лайнер, взявший курс на восток. Странно и нелепо одинокий в переполненном салоне самолета парень, опустошенно уставившийся в одну перед собой точку, будто решающий какую-то самую главную в своей жизни задачу. Решающий. Решающийся. И все никак не могущий ни решить, ни решиться.
И она, далеко-далеко внизу, обессиленно на полдороге к дому упавшая на парковую чугунную скамейку, где ее, такую собранную, такую решительную все это бесконечное и невозможное утро, настигло, наконец, понимание непоправимости случившегося. Он улетел. И все, скорее всего, закончилось. Их история любви, historia de un amor, печальный и переполненный нежной грустью одинокий саксофон на полуночной Дворцовой, где кроме них двоих и саксофониста, казалось, никого в то мгновение и не было вовсе.
Воспоминания на дне бокала. Прошлая, будто бы совсем чужая и удивительно и безнадежно не знакомая теперь, годы спустя, жизнь.
Добра!
С искренним уважением,
Я
P.S. "История любви":