В воспоминаниях современников можно прочесть, как Достоевский читал это стихотворение на открытии памятника Пушкину. Читал эмоционально, но с присущей ему сдержанностью. Если вы имеете живое воображение и знаете темперамент и Пушкина, и Достоевского, то нетрудно представить, как один гений читает другого.
В отрочестве у меня была пластинка, где стихии Пушкина читали разные авторы. Кто читал "Пророка", не помню, но от силы изложения у меня шевелились волосы. В своём воображении я рисовал реальную картину происходящего, хотя половины слов и знаков ещё не понимал, поэтому фраза "Виждь и внемли" долгое время для меня была магией и загадкой.
Когда лет двадцати с лишком я окунулся в мир Пушкина, то "Пророка" уже знал наизусть. Было интересно достать из памяти отпечатавшийся там текст и наложить его на знания, которых я к тому времени изрядно нахватался. Библейские пророки никак не вязались с моими представлениями об этом произведении, а потом я понял (или узнал), что автор никого не имел в виду и что пророк - это сам автор. Это открытие тогда потрясло меня (когда-то меня многое потрясало). А как иначе? Эти строки Пушкина я всегда считал одними из самых эмоционально-напряженных в его философии.
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими, как сон,
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, —
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полёт,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».