Молодая восьмилетняя медведица-мать всю осень раздумывала, как ей выгоднее залечь в берлогу. Опыта у неё было немного: всего года два-три. Очень стесняли дети. Прошлогодний пестун начинал выходить из повиновения, воображал себя взрослым самцом, и, чтобы показать ему настоящее место, приходилось прибегать к затрещинам. А двое маленьких — самочки, — те совсем ничего не понимали, тянулись по привычке к материнским сосцам, кусая их молодыми острыми резцами, всего пугались, поминутно совались под лапы или так увлекались игрой друг с другом, что их приходилось долго разыскивать среди облетевших листов дикой малины, ежевики и волчьей ягоды. «Кто-то, наверное, будет разыскивать наши следы, — думала медведица. — Не человек ли — страшное, непонятное, всесильное животное?» И она старалась скрыть тяжёлые следы своих ног. Но на молодом, тающем снегу отпечатки её ступней ложились всюду чёрными правильными пятнами среди белого. Это привело её в отчаяние.
Погода обманывала: то пойдёт снег, то перестанет, а наутро вдруг зарядит дождик. Наконец-то, в исходе октября, она почувствовала, что приближаются вьюги и большой снег. Тогда она приказала детям:
— Идите за мной.
И все они, вчетвером, двинулись с юга на север, по тому пути, которого нарочно избегала осенью медведица. Впереди шла она сама, потом маленькие, а сзади пестун. И все они, повинуясь древнему инстинкту, старались ступать след в след. Было у медведицы-матери давно облюбовано, ещё летом, укромное местечко. Там свалилась большая сосна, выворотив наружу корни, а вокруг нанесло много лесного лому, веток, сучьев и мусора.
«С севера идёт погода, — подумала она. — Снег всё занесёт, прикроет, обровняет». Идя на берлогу, заботливая мать всё царапала когтями стволы деревьев, оставляя для себя приметы. «Как идём, так и выйдем». Трудно было улечься. Казалось тесно. Молодые, ещё не отвыкшие от теплоты материнского тела, они уютно улеглись у матери между ног и около жирного, отъевшегося за осень брюха. Они не очень сердились, если она их немного притискивала, поворачиваясь с боку на бок. И в первый же день затянули привычную медвежью песню-скороговорку: «Мню-мню-мню… мня-мня-мня… мню-мню-мню…»
Пестун долго не мог успокоиться, ворчал, кусался, мял младших лапами, выглядывал наружу, огрызался на мать, всё ему казалось неловко. Но наконец и он, повинуясь общему медвежьему закону, заснул крепко-накрепко. И взрослый болван во сне чмокал и хрюкал, как маленький, и так же, как они, прижимался мордой к материнскому чреву.
Мать не спала. Не спала, а только изредка чутко дремала. От её дыхания вился над берлогой тонкий парок.
И все лесные звери, — белки, куницы, горностаи, лисы, волки, — с уважением издали обходили зимнюю лёжку медведей.
Каркали над нею наблюдательные вороны, и сплетничали болтливые сороки, но летели прочь… Высовывала иногда свой нос медведица-мать, хватала гладким языком снег, смотрела на то, как резвятся зайцы, как ныряют с размаху в снежные сугробы тетерева, равнодушно слушала, водя ушами, дальний стук дровосеков и опять засыпала.
В январе она вдруг проснулась. Лес наполнился шумом, собачьим лаем, звуками рогов. «Что-то случилось, — подумала мать. — Это не то, что я слышала всегда». Неуклюже растолкала она младших, ударила лапой заспавшегося пестуна и сама первая высунула навстречу врагу голову и туловище из берлоги. Да. Собачий страстный визг и лай были всё ближе и ближе.
«Назад», — подумала медведица и своим криком заставила детей уйти назад, внутрь берлоги.
Но показались уже из-за кустов, из сугробов трусливые, наглые собачьи морды. Собаки и хотели и боялись укусить. Они не лаяли, а скулили. Они дышали часто-часто, и их красные языки были далеко высунуты из пастей.
«Это не серьёзно, — подумала мать, тяжело дыша и облизывая языком снег. — Они не посмеют».
Но тотчас же она увидела и почуяла людей. В их суетливых шагах, в их дёргающихся движениях, в их человеческих глазах она ясно и твёрдо прочла: «Нет пощады».
Она хотела кинуться на людей и уже сделала усилие, подняв спиной снежный сугроб и хвою, но её сразу ослепило и оглушило.
И, падая, теряя сознание, она всё-таки успела подумать:
«Пестун дурак… Он даже и дороги не найдёт из берлоги обратно… Как же маленькие?..»
— Вот и новогодний подарок, — сказал рослый гвардеец в фантастическом охотничьем костюме. — Как я её ловко осадил.
Егерь было ухмыльнулся лукаво, но вдруг закричал:
— Готовьсь! Ещё!..
Вылез пестун. И мужик-облавщик перерубил ему топором спину.
Больше Чтива: chtivo.spb.ru