— Бабушка, почитай мне сказку. Про женщин. Про настоящую судьбу. Не как в книжках — а как бывает по-настоящему.
Бабушка на миг прикрыла глаза, и будто в комнате стало тише, будто сама земля под окнами стала слушать.
— Слушай…
Жила-была женщина. Сорока трёх лет. Звали её Настя. Была она замужем дважды, родила двух дочерей — одной пятнадцать, другой восемь. Да вот только счастья женского не знала. Всё мужчины ей попадались — не те: один пил, другой жил за её счёт, третий руку поднимал. Подруги предавали, в любви было больше боли, чем света. И вот, когда уж совсем отчаялась, услышала Настя о Ткачихе. Что живёт в доме у леса и распутывает судьбы. Пошла Настя — не за чудом, а за последней надеждой.
В доме у Ткачихи было тихо. Она разложила полотно Настиной жизни, выслушала — горько, тяжело, с обидой.
— Все меня предавали, — говорила Настя. — Мужья, подруги. Жизнь.
— А где вторая половина полотна? — спросила Ткачиха. — Где род? Мужчины?
— Я не хочу их знать! — резко сказала Настя. — Все мужики — козлы. И судьбы у женщин несчастные. Я не хочу такой судьбы своим дочерям. Сожгла я вторую половину. Пусть исчезнет.
Ткачиха только вздохнула.
— Не горит оно, Настенька. Не горит. Пепел развеется — а полотно снова соберётся. Род — не выбрасывается. Он живёт в нас, даже если мы от него отвернулись.
— Я хочу счастья дочерям. И себе тоже. Да вот нет мужчин настоящих…
Ткачиха молча указала на узлы на ткани:
— А вот здесь что за узел?
— А это… я простила. Мужа простила. Подругу, что мужа увела — простила. Я всем прощала. Думала — оценят. Полюбят. А вышло… одна осталась.
Ткачиха принесла ножницы, иглу, клубок алой нити. Положила перед Настей и сказала:
— Придётся тебе самой штопать своё полотно. Ты — мать. А значит, передаёшь нить дальше. Вырезай всё, что не твоё, и в огонь бросай со словами: «Боль и обиду вырезаю, всё до тла сжигаю, судьбу свою меняю».
Настя резала. Плакала. Пальцы в кровь, полотно — алое, как кровь рода. И когда всё было вырезано, остались только дыры.
— Теперь зашивай, — сказала Ткачиха
— Повторяй: «Дыры в полотне зашиваю, душу исцеляю, судьбу рода меняю».
Нить путалась. Игла колола. Но стежок за стежком Настя соединяла свою боль — в силу. Слёзы текли — уже не крикливые, а тихие. Как дождь, что питает землю.
Когда всё было закончено, Ткачиха сказала:
— А теперь иди домой. Постирай полотно, высуши на солнце. Дома прибери. По хозяйству — возьмись. С мужчинами пока не встречайся. Собой займись. А через три полных луны придёшь ко мне. Полотно рода надо возвращать. Чтобы судьбу дочерям не передать — а переписать.
Настя ушла. Усталая, но с чем-то новым внутри. А Ткачиха закрыла дверь, подошла к печи. Открыла заслонку, достала золу. Подула — и в воздухе заклубился пепел. Она опустила в него руку… и достала свёрнутое, чёрно-серое полотно.
— Говорила я… не горит оно. Не горит.
— Бабушка… это конец?
— Нет, дитя. Это продолжение. Потому что судьба — это то, что можно перешить. Если не боишься взять в руки иглу рода.
Прошло три полных месяца. И снова пришла Настя к Ткачихе. В руках — чистое, выстиранное, зашитое полотно. В глазах — свет. И начала она рассказывать, что изменила в своей жизни: начала заниматься телом, полюбила свой дом, навела уют, больше времени стала проводить с дочерьми, на работе повысили, перестала всем угождать.
Выслушала Ткачиха и спросила:
— А теперь чего хочешь?
— Полотно новое хочу ткать. Для дочерей. Вот и пришла за иглой твоей, — сказала Настя.
Ткачиха посмотрела пристально:
— Как дерево без корней не растёт, так и человек без рода не может жизнь прожить. Полотно ты сожгла — а кровь предков в тебе течёт. И сила их, и боль, и знание — всё передаётся по крови. Отказалась от трудностей — отказалась и от силы.
Настя молчала. Потом сказала:
— Хорошо. Идём к роду моему. Хочу силу свою вернуть.
Ткачиха хитро улыбнулась, но ничего не сказала.
Пошли они в лес. По тропам, по бурелому, по топям и по болотам. Настя падала, ветви хлестали по лицу, усталость сковывала.
— Долго ещё? — спрашивала.
— А кто ж его знает, — пожимала плечами Ткачиха.
В конце концов Настя села прямо на землю и разрыдалась:
— Зачем ты меня сюда привела? У меня всё болит. Где мой род?
Ткачиха остановилась. Смотрит строго:
— А почему он должен к тебе прийти? Ты от него отвернулась. Не принимала. Не уважала. Не вспоминала добрым словом. Корни ищут тех, кто ищет сердцем.
Настя подняла голову. Посмотрела на небо.
— Я поняла. Всю жизнь я жила с мыслью, что мне все должны: родители, мужчины, друзья, начальство, род. А я… не видела, что получаю. Не благодарила. Но ведь моё счастье — в моих руках.
Как только она произнесла эти слова, лес затих. Деревья расступились. И перед ней открылась Родовая поляна. Цветы луговые, воздух сладкий, а в центре — огромный дуб, старше времени. Настя бросилась к нему. Упала на колени. Обняла. Плакала. Просила прощения. Благодарила. Говорила с ним — как с отцом, как с матерью, как с родом.
Подошла Ткачиха.
— Нам пора. Но прежде…
Она достала из своего мешка ткань. Развернула — и Настя увидела: две половины её полотна соединились золотыми нитями. И ощутила она силу — родовую. Не тяжесть, не боль — силу. Бережно сложила полотно. Прижала к груди.
Обратно шли легко. Настя шагала по земле — как по себе.
Возле дома Ткачихи она остановилась:
— А как дочерям передать полотно?
Ткачиха ответила:
— Новый кусок ты будешь ткать сама. Новыми мыслями. Новыми поступками. Новыми словами. Показывай им всё полотно — и старое, и новое. Пусть знают свои корни. И пусть видят, как женщина может жить — на своей силе.
Она протянула Насте иглу и клубок нити.
— Эта нить не заканчивается. Чтобы ты могла передать её потомкам.
Обнялись они. Тихо. По-настоящему. Настя ушла. А Ткачиха зашла в дом, открыла большую книгу и записала туда ещё одну историю:
«Соединение с Родом. Настя».