#Чехов #БалтийскийДом #Попрыгунья #театр #Санкт-Петербург
Я для себя так и не решила однозначно: был ли Чехов за театральщину или выступал против? Всё-таки стиль у него лаконичный, рубленный, в рассказах своих он и не очень-то разжигает эмоции прямыми театральными эффектами. А с другой стороны, современный театр многим обязан Чехову, и, как мне помнится, психологизм в пьесы привнёс именно Чехов, а ещё он был женат на театральной актрисе... Театральный круг сжался вокруг Чехова плотным кольцом.
Творчество Чехова разделяется, в моих глазах, на нетеатральное, то есть прямо не предназначавшееся для театра (рассказы, повести), и театральное (пьесы), а вместе с тем нетеатральную часть Чехов также любят ставить на сцене, как и пьесы.
Рассказовый материал Чехова одно время казался мне чрезвычайно скупым для театра, теперь же я понимаю, что это были лишь мнившиеся мне «недостатки». Рассказы недлинные – но театральное действие можно сделать тягуче неспешным. Рассказы содержат мало диалогов – зато все фразы «характерные», их хорошо и ярко бросать в зал. Рассказы требуют объемного сценического пространства в силу множества мелких деталей окружающего мира, вкрапленных в тексты, – но и это лишь благая пища для сцены. Рассказы Чехова могут быть даже более театральными, чем пьесы, потому что они интуитивно понятны бОльшему кругу зрителей. Не всем окажутся близки метания Чайки или страдания трех сестер, зато кто хоть раз не смог вспомнить какую-нибудь «лошадиную фамилию»? Жизненность – важная составляющая Чехова. При этом жизненность и театральщина (в узком смысле слова), кажется, так далеки друг от друга, а с другой стороны, в рассказах Чехова они будто бы друг друга и не исключают.
«Попрыгунью» в театре «Балтийский дом» (Санкт-Петербург) поставила режиссер Александра Мамкаева. Это не первая её Чеховская работа на сцене БД. Первой стала нежнейшая «Душечка», которую я с удовольствием просмотрела два раза. И это, между прочим, был мой вольный выбор, а не то чтобы я бежала мимо театра и подумала: «Надо забежать. А что там идёт?» - и так два раза встретилась с «Душечкой». Нет, за этим яством я специально ехала после тяжелого трудового дня (в одном из двух случаев – после корпоратива) и оно того стоило.
Замечательно хорошая постановка. Звуковая, световая, костюмная, декорационно-продуманная история, где каждый актер на своём месте. Но есть одно «но», которое не делает постановку хуже, а всего лишь делает её «авторской». Такое же «но» я увидела не только в «Душечке», но и в «Попрыгунье».
Режиссерская команда в «Попрыгунье» сохранилась практически полностью со времен «Душечки», хотя между этими двумя постановками пролегло два года. Сменился только художник по свету.
Я редко когда узнаю, на какого режиссера мне выпала судьба сходить. Я и «Душечку» посмотрела без оглядки, и на «Попрыгунью» пошла, ничего не узнавая.
Но авторский стиль в «Попрыгунье» считался буквально сразу же. Основные его элементы я бы определила следующим: классическая постановка с небольшими элементами фантасмагории; камерная обстановка (как и «Душечка», постановка шла в формате «зритель на сцене»; возможно, это было всего лишь распорядительным решением руководства театра, но решение казалось органичным); контрастное освещение, построенное на резкой игре света и тени; основное действие происходит посередине сцены, часто на специальном насте-«островке»; яркие актуальные эпохе костюмы; небольшой, но разнообразный реалистичный и продуманный реквизит; повторяемые музыкальные паузы.
Вкупе это всё создавало тот волшебный и резкий Чеховский мир, где очень много ярких экспрессивных мазков (костюмы, декорации, музыка, танцы, танцевальные движения), но так четко разделяются добро и зло (сочетанием света и тени на сцене), а в центре мироздания в кругу света, окруженного мраком, в своем маленьком мире действует человек.
Это театрально? Безусловно. Но и очень по-чеховски.
Не хотелось бы перечислять все нюансы актерской игры в «Попрыгунье», но стоит всё же сказать, что актерская игра всего играющего состава сливается в одну линию как река, которая не делится на волны и участки, а всё плавно бежит единым потоком в одном русле. Особенно примечательно это выглядит в массовых (от трех и более человек) сценах. Действия в них прекрасно сбалансированы и скомбинированы. Если и видны стыки между действиями отдельных персонажей, то стыки едва-едва заметные (например, сцена рыбалки Грендилевского, Вермишелева, Сысунова; или сцена с теми же героями в квартире Рябовского).
Актерский состав «Попрыгуньи» более чем замечательный. Речь не только о главных ролях, но и о второстепенных, конечно же тоже. Отдельным словом хотелось бы отметить игру Александра Муравицкого (Рябовский). Вначале мне показалось, что он не доигрывает, ближе к концу показалось, что его игра стала бутафорской. Когда актер играет, хочется верить, что он – и есть натуральный герой, а не сыгранный персонаж. Монтажёрская склейка человека с литературным героем должна быть максимальной невидимой. Но раздумавшись хорошенько над игрой Муравицкого, сравнив игру других действующих лиц, практически полностью органичных своим героям, я поняла, что такая тактика актерской игры выбрана не зря. Моё предположение о творческом замысле следующее: Рябовский на сцене и должен быть таким – наигранным, картонным, до смешного эгоцентричным. Ведь Рябовский у Чехова, если взглянуть под определенным острым углом, это тоже актер, погруженный в своё «эго», всегда немного «в позе».
У Александра Муравицкого очень фактурная внешность, так что в процессе разглядывания его актерской игры и его, что называется натуры, я нисколько не скучала.
Тем не менее, не могу не заметить (на свой вкус, страх и риск), что Рябовский Мамкаевой (режиссер) несколько более ходульный, франтоватый и поверхностный, чем у Чехова. Наличие у него дома кальяна – черта забавная, рассуждения о женщинах в обществе Грендилевского, Вермишелева, Сысунова – мальчишеские и мелкие. Литературный первоисточник кажется более замкнутым, нелюдимым и отстраненным. Если и был в жизни этого Рябовского кальян, то он остался где-то за строчками и в мрачном одиночестве.
Возможно, это намеренный ход Мамкаевой. Может быть, она решила резче обозначить разницу уровней, на которых находятся Рябовский и Дымов. Что характерно, в реквизите у актеров используются ангельские крылья, правда напяленные на героев, которые вряд ли умеют ими пользоваться.
Эти крылья наводят на мысль, что кто-то из героев летает взаправду высоко среди ангельских хоров и, скорее всего, после смерти попадет на тот самый райский луг, по которому шла Ольга Ивановна, направляясь на дачную свадьбу, а кто-то носит свои крылья просто из любви к актерству и сентиментальным трюкам, на деле же воспарить едва ли сможет.
Тема ангелов повторится снова в придурковатой игрушке-карусели, которую то ли смастерила, то ли где-то купила (но очень ею прониклась) Ольга Ивановна. Она будет постоянно таскать за собой, а настоящих ангелов по ходу пьесы постоянно будет профукивать (так, а не иначе). После встречи с Рябовским, она будет крутить эту карусельку в надежде – на что? На что-то ангельское и высокое? Не понятно. И рядом с ней тут же покажется Дымов, но и его присутствие, ни его слова ничем Ольгу Ивановну не успокоят.
В постановке есть примечательная сцена, которой не было у Чехова – кальянная встреча на квартире у Рябовского. На манеже вместе с хозяином квартиры всё те же – Грендилевский, Вермишелев, Сысунов. А зачем эта сцена режиссеру? Она приходится на условно вторую часть постановки (ближе к финалу). Участвующие в ней персонажи повторяют мысли, которые ранее были высказаны в сцене рыбалки на даче Дымовых –сцена, проходившая в условно первой части постановки. Это рассуждения о женщинах, это сетования на недостижимость идеалов, на пресыщение и скуку. Кстати, на ту рыбалку вышли трое - Г., В., С., но ничего не поймали, большую часть сцены занимает водка и болтовня. Рябовский ушедший до начала этой сцены за сцену (в поисках Ольги Ивановны) оказался куда более удачливым, хотя на рыбалку и не ходил.
Может быть, всё это было сделано для того, чтобы показать: в головах мужчин ничего не поменялось от первой сцены ко второй. Чем бы они не одурманивали свой мозг (водкой ли, кальяном ли), воззрения их не меняются. Помимо прочего, во второй сцене высказывается и сам Рябовский – этот удачливый рыбак, и высказывается он циничнее циничнее, несмотря на свой любовный успех.
Может быть ещё эта сцена с кальяном зеркальное отражение встречи на даче, которую устроила сама Ольга Ивановна. Встреча на даче была игрива, пропитана творчеством и экзальтацией, напичкана возвышенными речами и мечтательностью, но не смотря на всё это, по духу, этот дачный эпизод - двойник сцены с кальяном, лишь иначе приукрашенный. В дачной сцене пострадавшее от чужой нелюбви и равнодушия лицо – Дымов, а в сцене с кальяном – Ольга Ивановна.
Герои ходят по кругу, долго ходят по кругу. И в конце из круга вырываются двое – Дымов и Ольга Ивановна.
Драматизм в «Попрыгунье» – первый сорт. Ближе к концу я поймала себя на мысли, что этот рассказ Чехова похож немного на… детские грезы. Бывает, что дети представляют, как они умирают и как все их близкие и дальние, и друзья и враги – все плачут и сокрушаются. Все обидчики наказаны, все предавшие – опозорены и абсолютно все – страдают о том, какой великий человек ушел. Может Антон Павлович воплотил какую-то из этих грез?
Я вдруг впервые почувствовала дух этой «мстящей драмы».
Александра Мамкаева подхватила этот драматизм, добавила к нему красный костюм, черную шляпу и мундштук Ольги Ивановны, вкупе с её новым голосом, сделал театр теней и завершила всё надрывным плачем на груди умершего Дымова.
И вот она театральщина (не в обидном, надеюсь, смысле). Театральщина, ноги которой растут от самого Чехова (как мне кажется, теперь). Про это «но» я написала ранее («Но есть одно «но», которое не делает постановку хуже, а всего лишь делает её «авторской»). Для меня именно это «но» слегка-а стушевало финал и что-то в этом же духе приключилось в финале «Душечки», кстати сказать, но только в более радостном, овеянном надеждой и полным счастьем ключе. Такие финалы - дело вкуса. Такие финалы - это жирные точки в конце абзаца, может быть даже, слишком жирные, но Александра Мамкаева и вся творческая группа очень плавно, очень красиво подошли к этим точкам. А творец владеет своим творением в полной мере.
Творения прекрасные, с одним небольшим «но», но я даже не знаю, к кому его обращать: к режиссеру Александре Мамкаевой или к писателю Антону Чехову.