Мы определённо уже превратились в культуру празднования. Нам важно периодически, и чем чаще, тем лучше, включаться в какой-то исторический, культурный контекст. Может быть, это от того, что этой связи в повседневности мы не ощущаем. Хотя наше сегодня и пытается из всех сил включить нас и актуализировать, накрепко связать с событиями, происходящими вокруг. Далеко не всегда получается.
Вот и ещё один юбилей (лишь наполовину, а то и на четверть) позади. То ли моё окружение специфическое, то ли ощущение верно: мне кажется, только слепоглухой не слышал и не видел на этой неделе портреты Пушкина, не слышал его стихи.
Собственно, и я сам оказался частью этого праздника: беседы, заметки, публичная лекция, открытый показ.
Но всё это время я постоянно возвращался к этому нехитрому, казалось бы, стихотворению:
Поэт всеобъемлющий - и нет,
Нет поэта равного.
Слава, слава славному
Из поэтов главному!
Слава многоликому
Пушкину великому!
Этот текст принадлежит Евгению Кропивницкому, «патриарху» лианозовского круга поэтов, куда входили Холин, Сапгир, Лимонов, пока не уехал на Запад.
А называется он «Ода Пушкину».
Конечно, нельзя обойтись без констатации травестирования: в тексте это явно подчеркивает тавтология, нарочито простые предложения, простейшие точные грамматические рифмы. Конечно, это заставляет задуматься над отношением поэта к предшественнику. И, казалось бы, уже пора выругаться: «бумагомарака», «графоман». Если бы мы не знали о жизни и творчестве Евгения Леонидовича Кропивницкого.
Может быть, будет другое время, чтобы подробнее об этом рассказать. А пока просто о юбилее.
В заметке «К моим стихам», которое помещено в качестве предисловия к сборнику «Земной уют» сыном, составителем сборника, Львом Кропивницким, автор пишет:
«Когда поэт начинает читать свои стихи - слушатели ожидают, что он прочтет им про себя. Каково же их недоумение, когда вместо того, чтобы услышать от автора обычное про него самого, они вдруг слышат стихи про них самих… Плоть и кровь бытия интересует автора стихов»
Т.е. «многоликость», которая упоминается Кропивницким, относится и к нему самому как поэту. Сказовая форма позволяет говорить о непрямом характере высказывания. Т.е. это не поэт говорит, а мы говорим. Но что же тогда с нами-то не так, что мы высокий жанр оды превращаем в какой-то несуразный лепет…
Интересно, что почти все стихотворения, помещённые в сборник «Земной уют», относятся к сталинскому времени, за небольшим исключением. И тогда возникает вопрос о соотношении этого текста с «плотью и кровью бытия» (это тоже слова поэта), с отношением к публике. Пожалуй, будет вполне допустимым предположением, что текст рождён самой эпохой, её рецепцией творчества Пушкина, которую задаёт время, в которое выпало жить Е. Кропивницкому. И тогда пустое славословие является реакцией читателей, официальной точкой зрения на классика, который только при определённых манипуляциях, т.е. при отказе от конкретных смыслов его произведений, может быть удобен для тоталитарной аргументации бесчеловечности, которую отвергал сам Пушкин, названный Белинским «провозвестником человечности» (статья «Стихотворения М. Лермонтова»). Эта пустота особенно отразилась в праздновании «пушкинского юбилея», приуроченного к столетию гибели А.С. Пушкина.
Интересна этимология самого слова юбилей в этом контексте:
«Jubilaeus annus — юбилейным годом — стали называть год, когда паломничество в Рим с посещением сначала двух (собор апостола Петра и базилика апостола Павла за стенами), затем четырёх папских базилик (дополнительно Латеранская базилика и Санта-Мария-Маджоре) предоставляло католикам получение полной индульгенции»
«Древнееврейское слово «йовель» или «ювель» означало «бараний рог», позже — «год свободы». Так называли установленный пророком Моисеем 50-й год, когда проданные и заложенные земли возвращались к прежним владельцам, рабы получали свободу, прощались долги должникам…»
Желание власти искупить свои грехи, прежде всего недооценку очень удобной для объяснения авторитарной идеи классики, ставшей символическим капиталом, «тяжёлым царским наследием», которое активно использует новая советская культура, сподвигает к тому, чтобы вернуть классику, а не горлопанам вроде Маяковского (с ним, конечно, в 30е уже всё понятно) или Бедного, от которых порой и не знаешь, чего ожидать, место в центре культуры. Конечно, Кропивницкий, свидетель века, прекрасно это видит, понимает весь абсурд «юбилея смерти».
Отсюда и радикальные средства, которые применяет поэт, чтобы и мы задумались, а что такое «наше всё», всё ли это или ничего… попытались ли мы понять хоть что-то из всего того, что поэтом написано и сказано. Не мы ли лишь мямлим про славу, а убил ли Ленский Онегина или Онегин Ленского – это нам уже безразлично.
А Кропивницкому, который «не представлял себя в мутном потоке официально санкционированного и великолепно оплачиваемого графоманства», не безразлично, он сам это манифестировал:
«Лучше с голоду подохнуть, чем отдать искусство на поругание!»