Гай Антоний Лонгин Бешеный, центурион первой когорты первого легиона прокуратора Иудеи, открыл глаза, и какое то время не мог сообразить, где он и что он тут делает. Голова не болела, но состояние было такое, будто стукнули по голове огромной варварской палицей. Постепенно кусочки разума начали соединяться в какую-то дикую картину. Такого он себе никогда не позволял…
С того самого момента, как он себя помнил, ему приходилось контролировать себя во всём, особенно в вине. Вино у любого человека развязывает язык. А ему было что скрывать. Все, даже самые близкие друзья, считали его истинным римлянином из древнего патрицианского рода. Но единственный человек, кроме него самого, который мог это опровергнуть, уже давно переправился через Стикс.
Его отец, очень влиятельный человек при дворе Цезаря, отправился в очередной поход в северные земли. Из тех земель он и привёз мальчика, которого и сделал своим сыном.
Вчера начальник стражи приказал ему наказать очередного заключённого. Вроде бы обычное задание, к тому же порядком надоевшее для обычных солдат. Но Антоний был очень удивлён и раздосадован тем, что ему, центуриону первой когорты первого легиона самого прокуратора Иудеи, приказывают заниматься таким грязным делом.
В последнее время в Иудее всё чаще стали происходить бунты и всякие религиозные выступления. Поэтому наказания и даже казни стали чем-то обыденным. Но в этот раз всё почему-то было по-другому. Ещё по пути к месту наказаний и пыток, он почувствовал какое-то волнение среди этих оборванцев, толпами стекающихся к подобным «увеселительным» мероприятиям. Одни тихо плакали, но при этом, настырно пытаясь протиснуться поближе к месту истязаний. Другие что-то громко выкрикивали на своём рабском языке, но при этом держались подальше.
Почему-то сильно волновался и начальник стражи. Как потом, оказалось, тут присутствовал и тайный советник самого прокуратора Иудеи. Его не то чтобы не любили. Его просто жутко боялись, потому что он каким-то невероятным образом всё знал и мог находиться сразу в нескольких местах одновременно и нигде. Одни говорили, что он занимается магией и колдовством, другие, что он сам демон. И самое главное, он никогда не ошибался. Поговаривали даже, что он не боялся самого прокуратора и поступил к нему на службу только для развлечения. Но об этом и других слухах, говорили только шёпотом, а то и вообще только намекали на что-то подобное.
Антонию намекнули, что совершить наказание этого преступника именно ему пожелал тайный советник прокуратора. «Что, не нашлось какого-нибудь простого легионера или палача, чтобы выполнять подобное?» - думал он и от этого ещё больше злился.
С малолетства, как он попал в Рим, ему приходилось доказывать своё высокое положение и права. Хотя от природы он был трусом, он даже сам себе в душе сознавался в этом. Но природный изворотливый ум и ярость постепенно компенсировали этот его недостаток. Военная жизнь укрепила его тело и выпотрошила из его души, как ему казалось, последние человеческие чувства. Осталась только расчётливость и жестокость, помогавшие ему продвигаться по службе. Но трусость всё равно оставалась в глубине души, несмотря на все попытки вытравить её. Это приводило его в ещё большую ярость, которая находила выход только на войне в виде всё большей жестокости. Такой, что его боялись даже свои. И его отослали подальше из Рима.
Он шёл к месту пыток, распихивая столпившихся оборванцев. Те что-то кричали ему в след. За несколько лет в Иудее он так и не научился понимать этот рабский язык. Понял только то, что это было что-то унизительное. Но сейчас ему не хотелось по рубать на куски обидчиков, а хотелось поскорее разделаться с этим делом и вернуться в своё жилище. Сегодня было с кем провести время.
Низа! Он отогнал это видение, растолкал зевак, столпившихся у входа во дворик наказаний, и встретился взглядом с нервно поигрывающим коротким мечом начальником стражи.
– Ты заставляешь себя ждать! – выкрикнул префект лагеря. – Давай живее начинай!
Раздосадованный Антоний хотел крикнуть в порыве раздражения и ярости что-то обидное и напомнить о том, кто всё-таки он. Но тут его глаза за спиной начальника стражи остановились на занавеси, из-за которой за ним наблюдали. От этого взгляда у него похолодело в душе, по спине побежали мурашки, а всё возрастающая ярость вдруг обратилась на лежащего, на топчане человека.
«Тайный советник!» - промелькнуло в голове. И первая же попавшаяся в руки плеть с такой силой опустилась на заключённого, что сам Антоний не поверил, что можно так кричать, а кровь далеко разлетелась по двору. Крик разлетелся, по метался в этом узком пространстве, ища себе выход и улетел. Но продолжал сверлить мозг Антония. Кругом стояла гробовая тишина. Такого не ожидал ни кто.
Зеваки, видевшие различные зверства, всё равно были подавлены увиденным зрелищем и начали жаться назад и пятиться, ища спасение. Всего один удар и уже на спине этого хлипкого человечка не осталось и живого места. Несколько рёбер было сломано и крючья на конце плети вырвали клочья мяса, кругом всё было залито кровью.
Антоний, оглянулся, как бы ища спасение и защиты. Никого не увидел и только один взгляд в виде двух пронзительных глаз всё также сверлил мозг из-за занавеси за спиной начальника стражи. И как только эти два сверла соединились в мозгу Антония, крик с одной стороны и взгляд с другой, он обезумел.
Он метался и бил, бил, бил того человека. Его разум потерял всякий рассудок, не слышал ни ослабевающих стонов жертвы, ни криков префекта лагеря прекратить, ни шуршания трусливых ног убегающих подальше зевак. И только троица оставалась на месте, не приближаясь и не отходя, беззвучно проливая слёзы и молясь - старая женщина, молодой мужчина и молодая красивая женщина – жались друг к другу и, не отрываясь, смотрели на это безумие. Сколько времени это продолжалось, мгновение или бесконечность – никто не смог бы сказать.