Джордж Оруэлл однажды поехал в Испанию, чтобы сражаться против «Армии и Церкви». Поехал без навыков обращения с оружием или военной подготовки, даже без знания испанского языка; не то, что бы испанский особо пригодился ему в Каталонии, но точно бы не помешал. За то недолгое время, которое будущий писатель провёл в Барселоне, ему довелось увидеть то, как все мечты его друзей-марксистов испаряются на глазах. Корпусам Франко не нужно было торопиться захватывать город: анархисты КНТ и просоветские члены УГТ сами начали междоусобную войну внутри Сиутат Комталь. После того, как Оруэлл уехал, анархистов из КНТ достаточно быстро «победили» республиканские регулярные части. Революция в Каталонии, как писал наш английский знакомый, умерла.
История Оруэлла не одинока. Там, где война – там и авантюристы, и сочувствующие, и, простите, журналисты. Оруэлл просто удачно совмещал в себе черты всех трёх групп, и потому «Память Каталонии» и читается, в отличие от многих вещей писателя, как что-то глубоко прочувствованное и отрефлексированное – нет ни плохо скрытого паникёрства «1984», ни притчевой стерильности «Скотного двора». Просто случайный человек, который поехал поддержать мировой пролетариат в борьбе против реакции; человек, который вернулся с фронта ещё более убеждённым демократом, чем раньше.
Добровольчество в иностранных военных конфликтах не является чем-то новым. Когда греки подняли восстание против Османской империи, поддерживать их отправился сам лорд Байрон. Во время второй англо-бурской войны к «треккерам» присоединились русские и немецкие офицеры. Итальянское Рисорджименто привлекло тысячи волонтёров со всего мира: от красных рубашек Гарибальди до «белого интернационала», защищавшего Неаполитанское королевство. Если Средние Века были временем банд наёмников, то Новое время сопровождали люди, которые шли умирать не за золото, но за идею – даже если этой идеей являлось «правильное» вероисповедание. Так на во время Восьмидесятилетней войны в Испании столкнулись англичане-католики – среди которых был Гай Фокс – и голландцы-реформаты.
Естественно, это означало и повышенное внимание со стороны сформировавшихся после Вестфальского мира национальных государств. Теперь заграницей воевали не подданые, от которых требовалась лояльность к королю и уплата налогов; каждый доброволец был гражданином конкретной страны и нёс ответственность за то, как на неё будут смотреть конкуренты и союзники. После того, как греки победили в освободительной борьбе, они практически навсегда попали в английскую сферу влияния несмотря на то, что Российское государство было ближе и географически, и культурно. В Каталонии военная поддержка Советского союза точно так же означала подъём жёстко-социалистической фракции УГТ и устранение идеалистичных синдикалистов КНТ. Говорить о том, чем для Мексики закончилась борьба с «независимым» Техасом даже не хочется – тем более, что это всё-таки граничный случай.
Тем не менее, история волонтёрских движений — это во многом история идеологических обществ в целом. В XIX веке борьба велась за абстрактный «прогресс» против не менее абстрактной «реакции»: несмотря на то, что Неаполь был богатейшим городом Апеннинского полуострова, это не спасло его от разграбления в пользу молодого и злого национального государства, мотивированного к тому времени уже написанным нарративом великого и объединённого итальянского прошлого. Естественно, первое «истинное» национальное государство, Франция, шло впереди планеты всей: добровольцев, желавших сражаться на стороне королевства-республики-империи, определяли в сформированный в 1831 году Иностранный легион.
В XX веке войны велись уже за то, каким именно будет выглядеть путь в светлое будущее каждой отдельной страны. Гражданская война в России, в конце концов, велась профессиональными интернационалистами против не менее профессиональных аристократов со связями по всей Европе: было бы очень странно, если бы в ней не оказались замешаны американский корпус во Владивостоке, Чехословацкий белый легион, венгерские красноармейцы и французские моряки, чьи бунты в Бресте и Тулоне являются одним из первых примеров «экспорта» революции в истории.
Механизмы привлечения добровольцев становились более изощрёнными. С победой большевиков у революционеров марксистского толка появился надёжный оплот, ресурсы которого можно было направлять в «международные» организации вроде Коминтерна, через который велась работа с местными ячейками коммунистических партий.
В Испанской гражданской войне на стороне республиканцев воевало не менее тридцати пяти тысяч добровольцев со всего мира; хотя значительная часть собиралась не под советским флагом, роль, которую Коминтерн сыграл в освещении конфликта и привлечении волонтёров, невозможно преувеличить.
С другой же стороны силы правого толка пользовались популярностью не у профессиональных революционеров, а совершенно другого типа людей – творческих личностей. Славное наследие лорда Байрона подхватил Габриэле Д’Аннунцио: этот популярнейший итальянский драматург поднял мятеж в городе Фиуме, провозгласив в нём авангардную полупиратскую республику.
Надеждой Д’Аннунцио было воссоединение итальянской земли с итальянским государством; надежда эта разбилась вдребезги, когда оказалось, что вымотанная Первой мировой страна не горит желанием поддерживать территориальные претензии безумного – хоть и известного – кокаиниста.
Несмотря на провал фиумской авантюры, похождения Д’Аннунцио придали его фигуре значительный вес – который поэт незамедлительно отдал на поддержку растущего фашистского движения в стране.
Своего рода «реакционным» волонтёром можно назвать и Николая Гумилёва: несмотря на физическую слабость, поэт всю свою жизнь преследовал свой собственный героический проект. Автор «Конквистадора» по собственной воле пошёл воевать в Первой мировой войне – он просто не мог поступить иначе. Его подвиг фактически проходил параллельно тому, который на Западном фронте совершал Алан Сигер. Американский поэт, обвинявший свою родину в безнравственном бездействии, записался в Иностранный легион и умер, как и хотел: в юном возрасте, выполняя воинский долг. Самым знаменитым стихотворением Сигера стало «У меня назначена со смертью встреча».
После Второй мировой положение иностранного легионера стало шатким. Если Первая мировая сделала из воина-поэта фигуру трагическую, но почитаемую, то после 1945 года на человека, который по своей воле подписался бы на мясорубку Восточного фронта или конфликт в Китае, смотрели, как на безумца. Тем более, что сомнительная слава, которую снискали иностранные легионеры Ваффен-СС, сыграла свою роль в создании имиджа «сознательного людоеда».
Добровольцы, сколько бы странно это не звучало, становились всё менее добровольными: недаром в Советском союзе во время Вьетнамской войны были популярны строчки про славного лётчика «Ли Си Цына». Одно из самых ярких исключений из этого правила – иностранное подразделение Махал, сражавшееся за независимость Израиля в 1948 году. В остальном это ряд моджахедов и относительно левых активистов, сражающихся в партизанских отрядах Рожавы. Во время Родезийской войны администрация президента Картера так же закрывала глаза на приток американских волонтёров: в конце концов, Родезия может и была государством апартеида, но ведь на другой стороне баррикад были советские атташе.
В историографии так же отмечается повышенный интерес и к социальной стороне участия иностранцев в военных конфликтах. По мере того, как войны медленно «идеологизировались» - то есть приобретали комплексные культурные мотивы вместо прямолинейной освободительной или захватнической риторики – роль волонтёров становилась всё более запутанной. Иностранцев, которые участвовали в родезийском конфликте, откровенно недолюбливали и другие солдаты, и население страны, что приводило к повышенному дезертирству. Во время распада Югославии те африканцы и арабы, которые приехали поддержать боснийскую сторону по религиозным причинам, так же были подвержены изменчивой государственной политике: молодой Боснии нельзя было одновременно получать военную поддержку НАТО и содержать целые подразделение радикалов-исламистов.
Питер Уайтвуд отмечает, что управление РККА, которой имидж интернациональной армии был нужен в самых простых идеологических рамках, наоборот предпочитало фокусировать пропаганду на добровольцах из Венгрии и Германии, чья лояльность противопоставлялась «военспецам» из бывшей Русской императорской армии; народный скепсис в этом случае был гораздо сильнее государственного до 1919 года, когда Иосиф Сталин – тогда ещё народный комиссар по делам национальностей – дал интервью, в котором обвинил западные страны в массовом подкупе солдат. После этого «подозрительные» национальности – американцы, немцы, поляки и прочие – начали гораздо чаще попадать под расследования ЧК.
Иностранный волонтёр – фигура противоречивая и сомнительная. Опыт той же Гражданской войны показывает, что иностранцу легче всего доверить подавление мирного населения и «полицейскую» работу. К ним подозрительно относятся и принимающие стороны, и родина; а с рассветом долгого XX века у добровольца пропал и ореол славы «освободителя». Следующему лорду Байрону придётся приложить гораздо больше усилий к тому, чтобы его биография стала героическим эпосом, а не вызывающим негодование списком военных преступлений. Ему, может, даже придётся писать отличные стихи.