За все годы службы я был дважды контр-адмиралом, трижды вице-адмиралом, носил четыре звезды на погонах адмирала флота и дважды имел самое высшее воинское звание на флоте — Адмирал флота Советского Союза.
Статья опубликована в газете ПРАВДА, пятница, 29 июля 1988 года:
Как варится кухня
В деле «крутых поворотов» моим злым гением как в первом случае (отдача под суд), так и во втором (уход в отставку) был Н. А. Булганин. Почему? Когда он замещал фактически наркома обороны при Сталине, у меня произошел с ним довольно неприятный разговор из-за помещения для Наркомата ВМФ. Он беспардонно приказал выселить из одного дома несколько управлений флота. Я попросил замену — отказал. Согласиться я не мог и доложил Сталину. Сталин встал на мою сторону и сделал упрек Булганину: как же выселяете, не предоставляя ничего взамен? Булганин взбесился и, придя в свой кабинет, пообещал при случае вспомнить. Вскоре проходила кампания о космополитах, и ряд дел разбирался в наркоматах. Некий В. Алферов, чуя обстановку (конъюнктуру), написал доклад, что вот-де у Кузнецова было преклонение перед иностранцами, и привел случай с парашютной торпедой. Булганин подхватил это и, воодушевившись, сделал все возможное, чтобы «раздуть кадило». В тех условиях было нетрудно это сделать. Действовали и решали дело не логика, факты или правосудие, а личные мнения. Булганин был к тому же человеком, мало разбирающимся в военном деле, но хорошо усвоившим полезность слушаться. Он и выполнял все указания, не имея своей государственной позиции,— был плохой политик, но хороший политикан.
...Вызванный из Ленинграда вместе с Л. М. Галлером, я не знал, в чем дело. Помнится, в поезде мы с Львом Михайловичем гадали о причинах вызова и не угадали. Оказалось, нам предстоит дать объяснение, почему было дано разрешение передать чертежи парашютной торпеды англичанам. Чертежи не были секретными...
Было решено судить нас «судом чести». Во главе суда был поставлен маршал Л. А. Говоров. Порядочный человек, но "свое суждение иметь" не решился и по указке Булганина, где можно, сгущал краски. Нашли врагов народа! Все четыре адмирала честно отвоевали — и вот, пожалуйста, на «суд чести». Но и на этом дело не кончилось. Было вынесено решение передать дело в Военную коллегию Верховного суда. Это уже поразило не только нас, «преступников», но и всех присутствующих. До сих пор звучит в ушах голос обвинителя Н. М. Кулакова, который, уже называя нас всякими непристойными словами, требовал как можно более строго наказать.
Мы вышли из зала с мыслями о возможном аресте нас тут же, и, помнится, всю ночь я прислушивался к подъему лифта. Нервы были напряжены. Однако не арестовали. Через несколько дней состоялся суд Военной коллегии под председательством Ульриха. Ульрих — слепое орудие в руках вышестоящих органов— ничего вразумительного нам не предъявил, и коллегия быстро ушла на совещание. Я понимал, что совещаться-то нет нужды: доложат Сталину, и будет сказано, как поступить с нами.
Томительное ожидание до двух часов ночи. Нас поили и кормили за счет Наркомата ВМФ и носили оттуда бутерброды, но уже на улицу не выпускали. «Это плохой признак»,— поделился со мной В. А. Алафузов, стараясь сохранить чувство юмора. Смех сквозь слезы! Курили непрерывно. Закурил и я, до этого бросивший вредную привычку.
Поистине как после затишья перед бурей началось оживление в коридоре. Появились часовые, затем ранее неизвестные нам люди. Я увидел медсестру с ящиком «скорой помощи». «Пахнет порохом»,—подумал я, но положение старшего обязывало меня сдерживаться и даже приободрять своих адмиралов.
Почему-то думалось, что «идет охота за мной»,— именно так выразился Алафузов накануне у меня на квартире, и я имел основания полагать, что приговор начнется с меня.
Если до этого мы неорганизованно входили в зал и занимали места на скамьях подсудимых, то теперь нас вызывали и с часовыми сопровождали на свои места по старшинству. Я был в первом ряду. Со мной Галлер. Во втором ряду стояли адмиралы Алафузов и Степанов. «Сесть на скамью подсудимых» уже было пройденным этапом. Теперь мы стояли между скамьями подсудимых, а на флангах — часовые с винтовками. До сих пор не знаю как, но в зале оказались какие-то человек 5—6, которых раньше не было. Видимо, им было положено присутствовать на этом заключительном «представлении».
Первым читалось дело Алафузова. Обтекаемое обвинение и приговор —10 лет. У меня пронеслось в голове, что если пойдет по восходящей, то мне возможна «высшая мера наказания». Терпи, казак! Следующим был Степанов —ему также дали 10 лет. Ребус еще не был разгадан. На очереди был Галлер, ему вынесен приговор — 4 года. Ну, значит, двоим по десять и двоим по 4 года, решил я. Итого 28 лет. Вот что сделала записка карьериста Алферова и пакость Булганина. Но я ошибся. Меня «освободили» от суда, но предложили снизить в звании до контр-адмирала.
После команды коменданту: «Исполнить»—меня оставили в зале суда, а остальных увели одеваться. Я выло рванулся к ним проститься, но меня не пустили...
Среди весьма печальных воспоминаний из этого эпизода я был удовлетворен лишь тем, что всегда брал вину на себя и не обвинял никого из своих адмиралов. Об этом мы говорили с ними (Алафузовым и Степановым), когда они, выпущенные после реабилитации в 1953 году, обедали у меня на квартире и на мой вопрос, чем я повинен перед ними, адмиралы сказали: я вел себя не только достойно, но и в высшей степени отважно, рискуя своей головой.
Некоторое время я походил без дела на правах «неприкасаемого» и стал просить использовать меня на какой-нибудь работе. Но сразу решил этот вопрос только лично Сталин. Он послал меня в Хабаровск заместителем Главкома по Дальнему Востоку к Р. Я. Малиновскому. Встретивший меня случайно в Кремле Молотов (ведь я оставался членом ЦК) иносказательно произнес, что «придется на некоторое время съездить туда».
Несколько лет спустя, когда я был снова министром ВМФ, Сталин однажды у него на ближней даче за столом как бы невзначай бросил: Абакумов предлагал ему арестовать меня — «дескать, тогда он докажет, что мы шпионы». Сталин не согласился и ответил; «Не верю, что Кузнецов враг народа». Я-то не знал, что был в такой опасности.
...Когда в 1951 году (летом) меня вновь назначили министром ВМФ я стал думать о том, как выручить оставшихся в беде товарищей. Написал два письма. "Как потом мне рассказывали Алафузов и Степанов, они знали о моих шагах, но, кажется, единственным облегчением был перевод их из одиночек в общую камеру. (Л. М. Галлер умер в тюрьме в 1950 г. Р. К.)
Они благодарили меня, но я откровенно сказал, что события более высокого порядка не позволили им досидеть свой срок. Мы хорошо простились, но какая-то тоска одолевала меня, как будто я в чем-то виноват...
...И все-таки верю, что хороших людей больше, чем плохих. Если бы я пришел к другому выводу, то по логике рассуждения потерял бы основу, для чего стоит и нужно жить, за что стоит бороться. При этом должны быть грани, за которые не следует переходить, чтобы не оказаться простаком, над которым обычно смеются даже те, которым ты делаешь добро и которым веришь. Всякая крайность, говорят, граничит с глупостью.
Мне думается, человеку, соприкасающемуся с политикой, нужно быть особенно осмотрительным и осторожным. Политика дело безжалостное, и если, как говорят, даже война есть политика, лишь иными средствами, то тем более она не считается с отдельными людьми, коль этого требуют интересы политики.
Что кажется немного обидным, но, видимо, неизбежным в наш суровый и бурный век, так это то, что ушедшие быстро забываются: новое сменяет все старое, и то, над чем трудились люди честолюбивые и думавшие оставить о себе «завидный след», не оправдалось. Их след замело быстро, и в этом никого винить не следует — такова жизнь.
Смерть Сталина
После XIX съезда партии в 1952 году на Пленуме ЦК партии Сталин выступил с предложением освободить его от работы в ЦК и Сонете Министров по состоянию здоровья. Решение же было принято только об освобождении его от обязанностей Наркома Вооруженных Сил.
Трудно сказать, было ли это его искренним желанием переложить тяжкий труд на более молодого и здорового человека или стремлением убедиться, что все предпочитают его.
В разговорах у него в кабинете он все чаще жаловался на старость, говорил полушутя, полусерьезно, что ему все еще приходится нервничать и ругаться. В кабинете появлялся все реже и реже. За последние полгода я видел его раза два. Руководство делами перепоручил своим замам. Более крупные вопросы было придумано решать «тройками» или «пятерками». Выработанные проекты решений посылались на утверждение Сталину, а позднее составлялся и отсылался ему на дачу просто длинный перечень вопросов. Его виза служила одобрением всего перечисленного.
Над флотом шефствовал Булганин. Флотские вопросы тот не любил. С моряками нетрудно было нарваться на неприятности. Поэтому все крупное и принципиальное откладывалось «до лучших времен». Даже такие вопросы, как о крупных недостатках на флоте, поставленные мною, ради формальности рассматривались, потом загонялись в такой угол, откуда решений ждать было невозможно.
Такая участь постигла мой доклад от 31 июля 1952 года. В нем я писал, какие крупные недостатки у нас существуют в судостроении, на что расходуются миллиарды. Все это было похоронено в кулуарах Булганина.
Существовали только умелые отписки. Отравление бумаг в адрес какого-нибудь министра формально снимало ответственность с одного и не накладывало на другого, и все затихало «до лучших времен».
Все понимали, что происходит что-то ненормальное в государстве. Образовался какой-то «центростоп», по выражению самого Сталина, но изменить это положение никто не брался и не мог.
Руководители министерств стали приспособляться к этой бессистемной «системе».
Физическая слабость Сталина оставалась народу неизвестна, и поэтому его кончина произвела ошеломляющее впечатление. Но уже через несколько месяцев то, что казалось невероятным, стало заслоняться новыми людьми и новыми событиями.
Несколько иначе к смерти Сталина относилось его окружение и руководящие работники правительственного аппарата, которые уже не раз задумывались над дряхлостью своего вождя и видели приближение того, что неизбежно для всех смертных.
Я первый раз увидел Сталина в 1932 году в Кремле на приеме окончивших ВМА. Затем в 1938 году во время заседания Военно-Морского Совета имел с ним короткий разговор — докладывал ему подробно о крупной аварии эсминца «Решительный». Эсминец выбросило на берег сильным штормом во время проводки из Николаева во Владивосток. Разговор состоялся у меня со Сталиным в середине марта 1939 года на XVIII съезде партии в конце прений. В перерыве Сталин подошел ко мне и передал лист бумаги, сказав — прочтите! Это был рапорт наркома ВМФ Фриновского с просьбой освободить его от должности.
Это были годы, когда Сталин еще с полной энергией руководил партией и государством.
Таким образом мне довелось наблюдать его в разном возрасте, видеть превращение вождя в «непререкаемый авторитет», который перерос во вредный «культ личности».
Когда в апреле 1939 года я был утвержден в должности наркома ВМФ, Сталин уже не любил возражений. Вокруг него образовалась своего рода плотная оболочка из подхалимов и угодников, которые мешали проникать к нему нужным людям. Нам, молодым, поднятым волнами «неспокойного периода 1937— 1938 гг.» и пытавшимся, по неопытности, «свое суждение иметь», приходилось быстро убеждаться, что наша участь — больше слушать и меньше говорить.
Что касается лично меня, то я тогда преклонялся перед авторитетом Сталина, не допуская, что можно подвергать сомнению что-либо от него исходящее.
Но когда я, начав работать в Москве, стал разбираться в военно-морских вопросах, то был озадачен его некоторыми решениями. Так, на мой доклад, в котором я выразил свое убеждение в значении зенитного вооружения для современных кораблей (так меня учили в училище и в академии), Сталин заявил, что «драться около Америки мы не собираемся». И отверг мои предложения. Зная, что от самолетов одинаково можно потонуть в 1.000 км от своих берегов и в каких-нибудь 50 км или в базах, я не мог признать правильным рассуждения великого вождя.
К сожалению, по нашим флотским вопросам подобных примеров было много, больше, чем по армии, которую Сталин знал лучше флота.
Сначала я пытался все недоразумения приписывать своей неопытности докладывать. Стал применять различные приемы. Но и этим не добился желаемых результатов. С огорчением приходил к выводу, что Сталин не желает вникать во флотские вопросы и поэтому принимает неправильное решение. Эти выводы я сделал только по своему военно-морскому ведомству. Такое «непонимание» морского дела происходило на фоне хорошего отношения к флоту в целом. Я болезненно переживал это непонимание.
В годы работоспособности Сталина я выработал определенную систему проталкивания вопросов. По всем делам, требующим решения правительства, писал доклад на имя Сталина и в копии к тому заместителю, который ведал в данный момент флотом. Как правило, ответа не получал. Без указания Сталина никто не хотел дать то или иное направление докладу. Отправив доклад, я обычно копию брал себе и держал ее в своем портфеле на тот случай, если попаду к Сталину и обстановка будет благоприятной. Бывало, накопится таких копий пять-шесть, а то и больше. Я располагал их по степени важности, восстанавливал в памяти справочные данные и, когда был вызов в Кремль, брал их с собой. Обычно в кабинете Сталина находились несколько человек из его окружения, которые всегда торопили: мол, вопрос решен — уходи, не задерживайся. А я выбирал момент и просил разрешения обратиться по другим «срочным и важным» вопросам.
Сталин обычно соглашался выслушать, а сидевшие рядом с ним начинали коситься на меня — дескать, что лезешь с какими-то маловажными морскими делами. Достав копии, я кратко докладывал содержание. Сталин выслушивал и тут же на копии проекта накладывал свою визу-резолюцию. И тогда все шло без задержки. Хуже, если он поручал кому-нибудь разобраться, что означало: предстоит длинный путь согласований, утрясок...
Когда в 1947 году я был переведен на другую работу, Сталин еще лично руководил совещаниями как гражданских, так и военных. Но когда я вернулся на работу опять в Москву в 1951 году, обстановка была уже совсем иная. Даже на совещании в ЦК по флотским вопросам он был всего два раза, а затем поручил вести его своим заместителям. Маленков и Берия были тогда у него в почете. Булганин всеми силами старался попасть в состав «всесильной тройки», но это у него не получилось.
На наших глазах происходило снижение активности Сталина, а государственный аппарат работал все менее четко.
Задумываясь нал этим, я не раз вспоминал его рассуждения после Парада Победы относительно «вынужденного» ухода от руководства страной, и казалось, что было бы действительно правильно, если бы он отошел от руля такого огромного государства.
Первая часть по ссылке:
Несмотря на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом Президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "ПРАВДА". Просим читать и невольно ловить переплетение времён, судеб, характеров. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.