1
Утопленницу Михалыч заприметил издалека и сразу понял - остаток сезона накрылся одним местом. Не при пацане будет сказано каким. Туристов и так с гулькин нос, а если прознают, что на Прощальной косе такое вылавливают, вообще не поедут. Кому охота отдыхать там, где совсем недавно мертвяк плавал? Только больному на голову.
Михалыч с горя даже хотел притопить всплывшее некстати тело багром. Но так и не решился. Да и не по-божески как-то. Живая душа все-таки. Была. Чего в нее багром тыкать?
Всяких мертвяков на воде Михалыч на своем веку повидал, за теплый сезон, бывало, пара-тройка с гарантией местных или туристов тонет. В основном в состоянии тяжелого алкогольного, это уж как водится. В прошлом году так вообще канадец утоп. Тоже, как оказалось, не чуждый местных обычаев. Еле тогда Михалыч отбрехался от всяких органов понаехавших. Еще недели три потом все кружили заезжие в погонах – доступа к воде не давали. Сезон насмарку.
Да и по весне, как лед сойдет, обязательно кого-нибудь к берегу прибьет.
Только те все плавали мордой вниз, а эта как на пляже разлеглась. Вывалила разбухшие сиськи и брюхо, руки-ноги в стороны раскинула – чисто морская звезда. Вместо глаз черные дыры.
Что и говорить, утопленница была жуткая – здоровенная, дебелая, труселя от красного купальника почти не видны, так они сильно впились в разбухшее тело. Пацан вон даже проблевался, молодо-зелено, а сам Михалыч только сплюнул, в сердцах поминая испорченный сезон.
Трогать найденное тело Михалыч так и не стал. Ни багром, ни тем более руками. Вызвал по рации спасателей – их работа, а пока ждал, отгонял тем самым багром чаек, и так заколебался в итоге, что не уследил - баркас с присоседившимся к борту разбухшим телом отнесло в самые камыши.
– Знаешь ее? – Спросил Михалыча участковый. Они курили, облокотившись на релинги, и наблюдали за тем, как спасатели пытаются выудить из камышей жирную утопленницу.
– Не, – сплюнул в воду Михалыч. И сразу понял кто это. Это же Силантьева. Зинка. Одна из бухгалтерш с рыбной базы. Пропала еще на майские, когда неожиданно распогодилось и местные потянулись к берегу на шашлыки и жрать водку. Вот тогда Зинка и пропала. По пьяному делу видать. Может полезла купаться и потонула, а может еще чего. Место тут поганое, времена тревожные. Жизнь-то в поселке не сахар, работы пшик, только если на рыбном хозяйстве. Да и какая там работа – по колено в чешуе, руки исколоты, весь проклятой рыбой провонял. Так и народишко живет ненадежный – кто на поселении остался, кто так - сам по себе мутный. Михалыч поселковых сторонился и пацану не давал с ними особо корешиться. От таких всегда жди неприятностей, а то и беды. А его дело морское. Про море – это так, конечно, для красного словца. Но все равно. Гусь свинье не товарищ и баста.
А вот с этой самой Зинкой, у Михалыча пару раз было. И все опять по проклятому пьяному делу. Водка - зло, ей Богу! Зинка – баба вольная, была, а у Михалыча тоже губа не дура – бери чего дают пока дают.
Михалыч вспомнил рыхлое Зинкино тело и его аж передернуло. Он в сердцах щелкнул по загривку пацана, который не к месту крутился рядом, нечего тут уши греть, шел бы вон лучше делом занялся – да хоть якорь драить. Правда настоящего якоря на баркасе не было, вместо него рельс со ржавой цепью. Вон, пусть цепь и драит.
Тут кто-то из спасателей потянул утопшую Зинку за руку, и мертвая плоть слезла как желе, оголив тонкую кость.
Участковый кашлянул, деликатно отвернулся от Михалыча и блеванул на палубу баркаса. Вот же свинтус. А Михалыч ничего – снова сдержался. Чай не первый утопец в его жизни. И, видать, не последний. А все, потому что место тут поганое – это все знают.
Михалыч огляделся. Песчаная коса ныряла почти в самый сосновый бор. На мощных стволах играл розовый закат.
Поганое, но красивое, подумал Михалыч и снова вздохнул. Эх, конец сезона коту под хвост. Накрылся бизнес одним местом.
2
И че этому Михалычу неймется, сплюнул на песок Гаврик. Вообразил себя тоже туристическим магнатом. Капиталист хренов.
Из нашего корыта только что туристический лайнер, ага. Борта ржавые, палуба в мазуте, из целого только стекла в рубке да Михалычева дочка-перестарок, которую тот иногда берет для столичных туриков кошеварить. И то вон на стеклах трещина, а на дочь его без слез не взглянешь. Не вскочишь, скаламбурил Гаврик и громко хмыкнул. Тетка, что стояла рядом, опасливо прибрала дорожную сумку. Из сумки торчал рыбий хвост. Вот же, дура.
И Михалыч дурак. Навесил флажки, иллюминацию. Спасательный круг покрасил в бело-красную полосу. Фуражку нацепил. Тоже мне, капитан епта. Щеки надувает, а сам только и может, что Гаврика туда-сюда гонять. Устроил дедовщину – подай-принеси, помой-надрай. Или вот тащись за пять кэмэ на станцию. Туристов встречай. Сами что ли не дойдут? Тут до рыбхозяйства и поселка дорога одна. Кабы не мать, что со скандалом отослала его на все лето подальше от «дурной компании», хер бы Гаврик тут парился. А Михалыч так и рад бесплатного раба получить. Эксплуататор. Даром что дядька. Пусть и двоюродный.
Но и фиг с ним, прогулялся Гаврик до станции, все не на опостылевшем баркасе торчать, зато у Чики затарил коробок понятно чего. Чика щи свои скорчил, но отсыпал. За прошлый груз. Жадоба. По всем раскладам такая работа тянет больше, чем коробок. Тут если че Гаврик не леща от Михалыча получит, а чего похлеще.
Гаврик опять сплюнул на песок. Воняло нагретыми солнцем рельсами и шпалами – железной дорогой. Эх сесть бы так на поезд да уехать куда.
Из-за леса вылетел электрон и стал быстро приближаться. Зашипел и встал. На перрон высыпал народ – в основном колченогие бабки поперек себя шире, да мужики ощутимо за пятьдесят – пыльные, в кепариках и резиновых сапогах несмотря на жару.
Гаврик скептически оглядел четверку предполагаемых туристов. Это он по их душу, ну или они до его. Студенты, по ходу. Пацаны – один очконавт, другой дрищ длинный. У очконавта татухи на все руки и шорты в облипку – такому лучше в поселке не появляться. Дрищ, вроде и не совсем дрищ – жилистый, только по морде сразу видно – терпила. Носки желтого цвета с мультяшными героями – это ж надо. А биксы ничего такие. У рыжей майка без лифана, а вторая с короткой стрижкой так вообще огонь. Бампер оттопырила, шортики едва прикрывают. Этих бы Гаврик прокатил бы на своем баркасе. Ну ниче, покатает еще.
Электричка, высадив пассажиров, умотала. Бабки и мужики разошлись. На перроне остались только четверо студентов. По сторонам пялятся. Гаврик неспешно подошел и сказал, впившись взглядом прямо в жопастенькую с короткой стрижкой:
– Вы что ли на Прощальную косу? Давай за мной.
3
Свой рюкзак Алина отдала Егорке еще на первой сотне шагов – лямки натирали голые плечи и спина под ним потела. Жарко, что капец. Как на югах. Пока через лесок шли еще ничего было, даже свежо, а как вышли на солнце так прям жуть.
Посреди нескошенного поля скособочился трактор, блестит стеклами, двери распахнуты. А над самим полем стоит трескотня насекомых и дух такой идет – с ног сбивает.
От прямых солнечных лучей кожу как будто царапает. Хорошо, что во время поездки на море загорела, а то сожгла бы себе ляжки напрочь. Или колени, вот умора.
Алина с удовольствием оглядела свои смуглые от загара ноги – голые, стройные, но не костлявые как у Белки, и не в веснушках дурацких, а крепкие. Спортивные. Попа, как орех. Алина нарочно вырвалась вперед, короткие шортики этот «орех» как нельзя кстати подчеркивают. И парням легче идти. Наверное.
Алина засмеялась и обернулась:
– А ну, давайте бодрее, мальчики. Что как черепахи?
Мальчики, нагруженные тяжелыми сумками и рюкзаками, на нее не смотрели – не до того. Ну кроме местного, гоповатого малолетки, что встречал их на станции. Этот прям пожирал ее «орех» глазами. Жертва пубертата. И Белка смотрела. Но она больше бесилась. Дамага своего ревнует. И правильно делает.
– Дамаг, – позвала Алина. – Может мне набить на ноги чего-нибудь?
Дамаг отер лоб свободной от большой сумки рукой. Сверкнув очками, скользнул взглядом по голым Алининым ногам.
– Набей.
– А куда лучше? - Алина даже погладила ноги ладонями, как бы показывая – сюда? а может здесь?
Дамаг стал рассматривать Алинины ноги внимательнее. И малолетка местный. И даже Егорка. Но этот сразу опомнился, фыркнул:
– Товар чего портить?
– Сам ты товар, идиот! – обиженно отвернулась Алина. На самом деле, конечно, только сделала вид, что обиделась. Во-первых, на дураков внимание не обращают, во-вторых, Егорка теперь будет как шелковый, стараясь изо всех сил заслужить прощение, а в-третьих…
Алина не успела подумать про что там в-третьих, как ее нагнал Дамаг.
– Вот, смотри, – он протянул Алине телефон.
Та взяла, нарочно задержав немного его руку в своей.
На экране было изображение татуировки на женских бедрах – сложная, замысловатая вязь.
– Видишь? – спросил Дамаг.
– Чего? – не поняла Алина. – Татуировку?
– Листай дальше.
Алина увидела эскиз и этапы работы над татуировкой. Замысловатая вязь содержала в себе спрятанные слова - ПОЛНЫ ЛЮБВИ.
Непонятно откуда вдруг налетела тошнотворная рыбная вонь. Шибанула в нос, даже в глазах защипала. Алине сразу захотелось пить.
– Фу. Дурь какая, – непонятно что имея в виду – татуировку или вонь, а может, и то и другое, сказала Алина и вернула Дамагу телефон.
Дамаг только пожал плечами. Но не отстал – вышагивал теперь рядом.
– А что это так воняет? – громко и раздраженно спросила Белка.
– Так тут мля рыбная база, – отозвался малолетний гопник.
– Нашли тоже курорт, – продолжала возмущаться Белка. Алина чувствовала, как спину буравит ее взгляд. И Егоркин. Дамаг так и шел с ней рядом.
Малолетка хохотнул.
– Да, ладно. К этому-то быстро привыкаешь. Похуже темы бывают.
– Какие это? – спросил Егорка.
– Че? – нагло переспросил малолетка.
– Какие еще темы? – Егорка тоже стал заметно раздражаться. Вот этого точно не нужно, напряглась Алина. А то будет как прошлый раз. Алина вспомнила кровавые брызги на столе и бешеный, остекленевший взгляд. Аж, передернуло. Она остановилась, дождалась Егорку, взяла его за руку. Тот сразу как-то сдулся, размяк.
– Какие темы… Баб тут кто-то топит. Каждый год.
– Ого. Целый маньяк? – Егорка улыбнулся Алине, а она ему.
– А может и так, – зло отозвался малолетка и сплюнул в дорожную пыль.
4
– Не хочу есть рыбьи яйца! Не хочу! Не хочу!
Мерзкий мальчишка орал так, что дребезжали окна. Изо рта в разные стороны летели слюни, из глаз слезы - забрызгивая тарелку с бутербродами.
Элеонора Прокопьевна только вздохнула. Хорошо бы внука столкнуть в чан, где подращивали мальков. Элеонора Прокопьевна даже закрыла глаза и представила себе такую картину. Вот они идут по скользким мостикам, вернее, она, как обычно, тащит за собой упирающееся, вечно ноющее существо. Вот они останавливаются над вонючей бездной. Мостик приятно пружинит под тяжестью их тел. Резко шибает в нос вонь, но да это ничего - за сорок лет работы, эта вонь уже и так все выжгла внутри ее носа. Вот Элеонора Прокопьевна, как обычно, замерев, заглядывается на завораживающую картину – червеобразные тельца движутся, не останавливаются ни на миг, барахтаются, кишат, блестят, меняют цвет, манят. Розовая пена стоит по краям чана. И вот она толкает несносного мальчишку, прямо туда, в это волшебное варево и наблюдает, как бурлящая вода накрывает того с головой.
– Не хочу! Сама ешь рыбьи яйца!
Ох. Элеонора Прокопьевна открывает глаза. Мальчишка колотит маленькими кулачками по стулу, по своим ногам.
– Хорошо. Иди тогда. Гуляй.
Слезы мигом высыхают на мальчишеском лице, как их и не было, и мальчишка выбегает из кабинета довольный собой, бабушкой, всем миром. Будет так носиться – сам свалится, с некоторым удовольствием думает Элеонора Прокопьевна, но вслух ничего не говорит.
– Будете? – Как будто заранее предвкушая отказ, Элеонора Прокопьевна пододвигает к себе тарелку полную бутербродов с красной икрой.
Посетительница, как ее там – Света? Соня? брезгливо морщится.
Элеонора Прокопьевна кусает. Один раз, сразу второй, третий. Чувствует, как соленые шарики лопаются, скользят по языку, и тут же скорее запихивает в рот остаток бутерброда. Рука сама берет второй.
– Мне надо пройтись, пофотографировать, - говорит Соня-Света. - Сторисы снять. Пресс релизы у вас есть какие-то? Старые? Буклеты может?
Икра с бутерброда соскользнула и упала на полировку стола. Элеонора Прокопьевна подцепила ее пальцами и отправила в рот. Потом смутилась, потом рассердилась на себя за это смущение, и еще рассердилась на непрошенную гостью, которая стала очевидцем. Но Соня-Света как сидела с равнодушными глазами и презрительной ухмылкой на губах, так и продолжала сидеть на неудобном своем, колченогом стуле.
– Для чего? – переспросила Элеонора Прокопьевна.
– В холдинге сказали подсветить ваш участок работы.
– Ага, - Элеонора Прокопьевна схватила еще один бутерброд. Во рту было солоно.
– Типа одно из производств. Бла-бла-бла. У вас же еще тут этот… новый тип рыбы какой-то.
– Миноги, - с трудом проглотив кусок, сказала Элеонора Прокопьевна.
– Чего?
– Миноги. Уникальные. Пресноводные. Все на экспорт сразу идут. Так говорят, - Элеонора Прокопьевна ткнула пальцем на портрет генерального директора холдинга. – Только мы-то что? Что у нас тут? Рыбхозяйство просто, да и все. А что надо? Освятить? Батюшка был у нас уже.
Элеонора Прокопьевна до пенсии осталась пара лет. Хорошо бы как раз никак не отсвечивая эти пару лет доработать, а то вот так светанешь, а потом понаедет толпа вот таких вот молодых, прогрессивных менеджеров на ее место. Мешать работать.
Элеонора Прокопьевна схватила с тарелки последний бутерброд – жаль, что нельзя просто слизать икру, а хлеб не есть. Вернее, конечно, можно, но при гостье не совсем удобно.
– Это вы тут икру делаете? – спросила Соня-Света с легко читаемым ужасом наблюдая как Элеонора Прокопьевна смотрит на последний бутерброд, примериваясь откусить или все-таки слизать.
– Окстись, - перешла на ты Элеонора Прокопьевна. – Темная молодежь какая. Это у меня с детства тяга. Люблю очень, ничего с собой поделать не могу. На икру у меня прям падеж.
Элеонора Прокопьевна попробовала языком икру на бутерброде, вздохнула и отложи его обратно на тарелку. Тарелку убрала в ящик стола. Потом доест.
– Ну, давайте тогда хоть ваших миног посмотрим.
5
Баркас накатывал на морщинистую поверхность озера, как утюг. Тяжело и уверенно.
Нюся сидела в комнатке, что прямо под рубкой. Пахло столовкой и хлоркой. Отец называл это место камбуз. Нюся далекая от речной и морской тематики никак это место не называла. Все, что связано с водой вызывало у нее легкий приступ паники и тошноты. Качка, открытые пространства, ветер, крики чаек. Все. Даже свежеокрашенный спасательный круг. А особенно терминология – непонятные, резкие слова, на которые так падок отец. Ее и сейчас тошнило. Но в комнатке тошнило меньше, чем в любом другом месте на баркасе. Особенно сейчас, когда он идет посреди озера.
А в комнатке хорошо. Сильно пахнет столовкой, ну и пусть. Зато никто ее, Нюсю не видит. И она никого не видит. Можно спокойно сидеть, уставившись в стенку. Как обычно.
На стенке висел выцветший плакат. Дородная доярка переливала из бидона в бидон молоко. И надпись. «Нашему рыбхозу славные сто лет!» Абсурд картинки успокаивал. Халат на доярке еле сходился. Того и гляди, треснет. Нюся подумала, что если коснуться, едва только коснуться чем-то острым, например, скальпелем туго натянутой ткани, то она непременно треснет ярко-красным, как перезрелый арбуз.
В распахнутую дверь заглянула девушка, стриженная, в коротких шортиках. Облизнула губы, это Нюся отметила, она вообще любила подмечать любые физиологические проявления других людей. Такие вещи обычно говорят о человеке гораздо больше, чем одежда или, тем более, слова. Девушка еще раз облизнула губы, огляделась, потом словно бы только заметив Нюсю, громко сказала:
– Чай можно заказать!
– На стоянке, - ответила Нюся. – Во время перехода не могу.
– Так чайник-то электрический, - не отступила девушка.
За девушкой в проеме показался парень. Высокий, в очках, на руках татуировки – живого места нет. Татуировки Нюся не одобряла. Бабушки не берут. Говорят, человек набив татуировку меняет свою судьбу. Находиться рядом с человеком с измененной судьбой не стоит.
– Ну, что там с чаем? – спросил парень.
Нюся встала, оправила длинную юбку, сделала приглашающий жест.
– Пользуйтесь.
Сказала и вышла. Посмотрела в розовеющую даль – начинался вечер. Берега не видно. Идти еще и идти.
Чайки кружили над баркасом.
Нюся поднялась по трапу. В рубке отец что-то бойко рассказывал другому парню – чернявому, худому. Парень недобро скользнул по лицу Нюси взглядом, и опять отвернулся к собеседнику. Делал вид, что ему интересно, а сам зыркал по сторонам что-то высматривая. Неприятный человек.
На носу, на палубе, расстелив розовое полотенце, разлеглась еще одна девушка. В чересчур смелом, по мнению Нюси, купальнике, - рыжая, а кожа такая белая, что аж светится.
За ней наблюдает, спрятавшийся в тени Гаврик – мерзкий мальчишка, сальные глазенки. А ведь почти родственник. Надо будет рассказать отцу, что Гаврик скрытно возит на тот берег какие-то вещи – Нюся нашла один раз странные тюки. Гаврик ощутимо напрягся, стал путано объяснять мол это его личное. Ага, а то Нюся не в курсе.
Нюся спустилась с другой стороны борта – тут не видно ни туристов, ни отца, ни Гаврика, ни розовеющего неба. Только простор. Опостылевший, ужасающий простор. Как прорва.
Нюся услышала неестественный стук и обернулась. Иллюминатор в ее комнатке-камбузе был приоткрыт. Она заглянула, чтобы проверить не ушли ли туристы со своим чаем и можно ли уже возвращаться.
Ее передернуло оттого, что она там увидела. Эти двое еще не ушли. И не чай они там пили. Мерзость.
Нюся еле успела отпрянуть от иллюминатора, как ее вырвало пустотой.
6
Запах, казалось, въелся в одежду, волосы, кожу. Стоило сесть в автомобиль, как мигом провоняла собой весь салон. Не собой, конечно, а этой треклятой рыбой. Господи, угораздило же попасть в эту командировку.
Соня не выдержала, побрызгала дезиком прям в салоне, благо сумка с которой она ходила на фитнес, валялась тут же, на заднем сидении. Только вот стало еще хуже. Пришлось опустить окно. Так и ехала через присыпанный пылью поселок с открытым окном. Хотя местные все так ездят. Когда встала на единственном светофоре, подкатил какой-то парень на старых битых жигулях. Че каво, спросил. Так и спросил «че каво».
Выехала из поселка, потом на дорогу на Прощальную косу. Дорога одно название. Соня в область поехала на это рыбхозяйство дебильное, еще и на своей машине только для того, чтобы на эту косу попасть. Вдоль берега по озеру круголя давать, по колдобинам, но оно того стоило. Туристов там не бывает, ну почти – далеко, да и не все прочухали еще. И местных, говорят, там нет, эти ближе к поселку тусят. Да и вообще – там всюду запретка. То ли режимный объект, то ли еще что, граница совсем рядом.
Но Соня знает, как проехать – надо просто свернуть в правильном месте, и еще свернуть, и еще потом свернуть на неприметную дорожку. По ней, если на патруль погранцов не нарвешься, то выкатишь в аккурат к Прощальной косе. Можно еще по воде, но это с кем-то, потом будут мешаться под ногами и все такое.
Скорость упала практически до нуля. Автомобиль нелепо перекатывался через засохшие гребни грязи – хорошо хоть жара и дождей нет, а то мигом встрянешь.
В окна залетали оводы, бились с противным стуком о лобовуху.
Пришлось снова поднять стекла. Потянуло рыбой. Эта мерзость успела въесться в обивку. Придется на автомойку ехать, чистить и мыть салон.
Она так и сказала директрисе рыбхозовской:
– Мерзость какая.
– Вкуснотища, – возразила та. – Че б понимала, молодежь.
Они стояли на осклизлом ненадежном мостике над огромным чаном. Внизу кишело какое-то живое варево. Масса скользких блестящих тел.
– Они знаешь какие? Они к рыбе побольше прилепляются. Вот так…
Директриса выдвинула вперед челюсть и развела губы в сторону. В зубах у нее застряла оранжевая шелуха от икры.
– Присасываются. И значит сосут, сосут кровушку и соки. У них такие… как их… ну не больно когда. Рыба-то и не понимает, что к ней прилепилось что-то. А эта всю рыбу высосет, знаешь как через трубочку. Коктейль, понимаешь.
Директриса хихикнула. Соня вздрогнула.
– А если такие в озеро попадут?
Директриса задумалась на какое-то время. Рыбная масса беспорядочно двигалась. По углам чана стояла серо-розовая пена.
Соня в этот момент прям физически почувствовала, как ходят тяжелые, неприятные мысли в голове у директрисы. Как если бы та, например, всерьез взвешивала аргументы - столкнуть Соню в этот чертов чан или нет. Соня вспомнила, как директриса жрала бутерброды с икрой. Что там она говорила? Люблю очень. Любит жрать икру.
А сама Соня любила красоту. Любила фотографировать эту красоту. Любила выставлять потом фотографии этой красоты в социальные сети. У нее прошло уже две выставки. Выставки красоты. Вот это Соня любила. И хорошо бы бросить эту идиотскую работу эсэмэмщика и только и делать, что искать красоту, фотографировать красоту, делиться красотой.
Интересно было бы сфотографировать как пожилая директриса в своей старомодной раскраске, крашеных кудрях, в белом рыбхозовском халате купается в огромном чане полном красной икры. Чан полный любви. Вот это был бы проект. Человек тонет в любви. И так про нескольких людей… Про разную любовь…
Впереди заблестело озеро. Соня припарковалась, так чтобы машину не было видно от берега. Достала из багажника кофр – тяжеленный, собака. Взяла штатив.
Ноги вязли в песке, холодном несмотря на стоящую весь день жару. Солнце уже уходило и стволы сосен, прямые как мачты, были окрашены в нежно-розовый. Слабое перламутровое сияние шло от сосен. Длинная песчаная коса уходила куда-то в бесконечность.
Нестерпимо захотелось купаться. Соня сбросила одежду. Всю. И зашла в воду.
Вода встретила, обняла – плотная и теплая, как махровое полотенце.
Соня легла на спину. Вода держала ее, но не так, как морская. Наоборот, казалось, что стоит совсем расслабиться и ее заманит, закружит, увлечет на дно. В небе парили чайки. Было тепло, очень тепло. Вода ласковыми пальцами перебирала по ее ногам, ягодицам, спине. Покалывали, расслабляясь зажатый от напряженной езды за рулем, мышцы.
Соня провела рукой по животу, бедрам. Что-то скользкое попало между пальцев. Что-то очень скользкое. И еще вот здесь, и вот здесь. Эти скользкие отростки как будто росли прямо из нее. Из ее тела! Соня забарахталась, ловя ногами непослушное дно. Встав, наконец, она стала срывать с себя эти мерзкие скользкие водоросли, в которые она как-то умудрилась вляпаться, но те никак не срывались. Выскальзывают - не ухватишь. Холод неожиданно ударил по ногам. Это ключ бьет, это ключ, я стою на дне, до берега всего пара метров, я не утону, понесли мысли и тут же ноги подогнулись, и Соня упала на колени. А встать не может. Ноги не слушаются. Край воды мигом оказался вровень с губами. Теплая вода, несоленая. Никакая. Водоросли облепили живот и грудь. Соня стала рвать ногтями живот пытаясь выдернуть эту мерзость. Мерзость!
Легкая красная взвесь окрасила воду.
Это не водоросли, с ужасом подумала Соня.
Маленькая, гибкая как червяк рыбка подплыла к ее руке и моментально присосала. И еще одна, и еще.
Соня не чувствовала тела. И губы немеют - не закричишь.
Перламутровый свет блестел на стволах сосен. Красиво. Соня любит, когда красиво.
7
Костер взметнул сноп искр. И те ушли огненной спиралью в темнеющее небо. А некоторые остались – спрятались у Белки в волосах. Присвоила как будто. Белка – ведьма, как и все рыжие.
Белка почувствовала на себе его взгляд, повернулась и посмотрела Дамагу прямо в глаза. Обожающе, с любовью, как всегда. Тряхнула головой. Искры в волосах снова вспыхнули. Ведьма, точно.
Белка – классная. Но иногда прям душнила. «Ты куда?» «А это кто?» «Я с тобой.» «Возьми вот это». Все под надзором. Как будто мента приставили. А Дамаг человек творческий, ему под контролем тесно.
– Пойду я, - Дамаг встал.
Белка тоже вскочила:
– Ты куда?
Вот поэтому и бесит.
– Поссать, - грубо ввернул Дамаг.
– Дамаг, - позвала его Белка, когда он уже почти шагнул в так незаметно и вдруг сгустившуюся темноту.
– Ну, чего?
– А я тебя люблю, - пламя плясало у Белки в глазах, как сумасшедшее.
Дамаг завис на секунду – ответить или нет, промолчал и отвернулся от костра.
Побродил немного по берегу - тьма уже как следует сгустилась, налилась жирной чернотой, только слабо поблескивал на воде борт баркаса, ловя дальний отблеск костра, да светились изнутри иллюминаторы, словно два внимательных глаза. Дамаг углубился в лес, вляпался тут же во что-то вязкое, по голым ногам больно хлестануло колючей веткой. Он выругался в прессованную тьму – было неуютно. Фонарик в телефоне, а телефон остался у костра. Дамаг повернул обратно и наткнулся, на пузатый бок палатки.
В палатке были Егорка и Алина. Трахались, судя по звуку. Ну или Егорка Алину душил. Что на Егорку очень похоже – характер не сахар, да и Алина провокатор известный.
Да уж. Провокатор еще тот. При воспоминании того, что произошло между ним и Алиной на баркасе, в тесном камбузе, пахнущем столовкой, Дамага бросило в жар. Какие у нее влажные и настойчивые губы. Как будто затягивают тебя. Болото. Зыбучие пески. Если Белка узнает… А если Егорка узнает… Не, на фиг. На фиг, на фиг. Алина эта бешеная. От таких одни проблемы по жизни.
В палатке засмеялись. Потом еще. Все-таки не душит, с некоторым даже сожалением подумал Дамаг.
Зашептались активнее – Дамаг не разобрал слов. Палатка вдруг качнулась – из нее кто-то вылез. Хрустнуло, совсем рядом взметнулся сноп искр – кто-то бросил новые ветки в костер – и Дамаг увидел, слабо подсвеченную фигуру. И его тоже увидели.
Совершенно голая Алина стояла в каких-то паре метров от него.
Дамаг завис. Кровь в ушах стучала так, что вот-вот черепушка расколется от этих ударов. Он, словно повинуясь какой-то непреодолимой силе, сделал шаг вперед, еще один. Вцепился ртом во влажные, набухшие губы.
Ветер качал верхушки исполинских сосен и раздувал искры от костра. Красный сумрак плясал на стволах. Несколько пар глаз, оставаясь в тени, жадно ловили каждое движение, а Дамаг погружался все глубже и глубже в зыбучие пески.
8
О-хо-хо!
Вот так представление!
Повезло-повезло!
Курдюков такого не видал, наверное, лет сто. Да что там, никогда не видал! По видаку или там на мониторе – это не в счет. Но чтоб вот так, вживую.
О-хо-хо!
Девка хороша, Курдюков, конечно, предпочел бы чтоб она была сверху – так оно виднее. Но и так норм.
А он-то пошел на свет дальнего костра, думая просто поболтать, пока так медленно тянется время ожидания утренней зорьки, а если повезет, то и парой-тройкой рюмок чего покрепче разжиться. Туристы обычно щедры. Особенно если зайдешь с хорошей рыбацкой байки, которых у Курдюкова немерено припасено, на все случаи жизни. А тут такое. Видно только не очень в темноте. Но и в этом особая прелесть. Курдюков додумает сам если че. Фантазии не занимать.
Давно у меня бабы не было, некстати вспомнилось Курдюкову. В аккурат с майских. Как с Зинкой покувыркался, так считай и все. Только с ней возиться долго пришлось, а удовольствия мало. А потом еще отъезжал от расспросов – куда это он Зинку дел? Кое-как отбрехался. Туда ей и дорога – стремная она, эта Зинка и рыбой воняет. А с другой стороны - кто ему даст? Он же старый, вон седая щетка на впалых щеках и сам рыбой это проклятущей пропах до лысой макушки.
Курдюков с наслаждением почесал лицо.
Двое скоро закончили. Пацан отлип от девки и тут же уставился на нее с таким видом, как будто первый раз увидел. Девка оттолкнула его и ушла за палатку. Эх, хороша Маша да не наша, подумал Курдюков. В рыбхозе таких баб днем с огнем.
Пацан встал, отряхнул колени от налипшего песка и будь здоров - поплелся тоже за палатку. Козлина такая. Везунчик.
Курдюков уже хотел было идти сам, но тут из-за ближайшего дерева вышла еще одна баба. Эту Курдюков пару раз видел в поселке. Рожа, как кирпич - ничего не выражает, глаз потухший, сама пришибленная какая-то, и одета, как чучело – юбка в пол, кофта старушечья на пуговицах.
Баба была и сейчас так одета. Юбка, кофта, только в руках держала красный, пожарный багор. На хрена он ей тут? Баба подошла к полянке, где только что терлась парочка, смачно плюнула, а потом с размаху вонзила в песок багор. Да с такой яростью на перекошенном лице, что тот вошел в него почти наполовину.
Да, ну и дела. Ее что ль мужик тут кувыркался? Хотя чего бы это, баба местная, а пацан точно из туристов.
Курдюков, сделав предусмотрительно крюк по лесу, вышел к костру с другой стороны.
У костра было людно. Те, что трахались – только телка жаль одета, еще пара каких-то пацанов, девка рыжая. А вот той с багром нет, видать все бродит между сосен.
Курдюкова не прогнали, но вели себя с ним насторожено. Водку не пили, а пили какое-то винище. Этот напиток Курдюков не уважал, у него от вина открывалась язва. А туристы прям в охотку, особенно рыжая налегает. И пацаны не отстают. Странные времена.
Короче говоря, народишко подобрался скучный. Байки рыбацкие не заходили. Зато выяснилось, что те, кто все эти шпили-вили за палаткой устроил, они как бы и не пара вовсе, а даже наоборот. У пацана этого рыжая девка, которая уже вон ни петь, ни рисовать от винища, а у ядреной телки свой ухажер имеется – рядом набыченный сидит. А еще одного пацана Курдюков тоже в деревне видал.
– С баркаса? – спросил его Курдюков, кивнув в сторону воды.
Пацан сплюнул в костер и не ответил. Курдюков его не интересовал, а интересовала рыжая.
Чувствуя себя лишним, Курдюков попрощался и ушел в лес, но далеко забираться и не думал, встал так чтобы держать поляну на виду. Чуйка у него была, что он еще не все события этой ночи посмотрел.
И действительно, сначала от костра удалилась одна фигура, следом вторая, потом еще. И все в разные стороны. Курдюков, пригибаясь, стараясь ступать очень осторожно и все дальше удаляясь в лес, проследил за тем, кто его больше всех заинтересовал.
Ветер крепчал. Трещали сосны. При свете луны и звезд сосны казались ослепительно-белыми. Фигура, маячившая впереди то пропадала из вида, то мелькала промеж стволов. Курдюков крался следом. Перед глазами все стояла сцена, подсмотренная им около палатки. Внизу живота было тяжело, как будто гирю проглотил. Давно у Курдюкова не было такого ощущения. С самых майских.
Совсем близко блеснула гладь озера. Тот, за кем следил Курдюков вышел к берегу, на открытое место. Курдюков остановился - гиря внутри стала огромная как баркас. Он оглянулся по сторонам, мысли лихорадочно скакали, если сделать все быстро, то…
Одинокая фигура на берегу опустилась на песок. Гиря уже стала размером с луну. А потом вдруг сделалось легко, только не вздохнуть, не выдохнуть. Курдюков решился – шагнул к берегу, но почему-то остался стоять на месте. Что-то его не пускало. Недоуменно Курдюков посмотрел на свою грудь и увидел, что прямо оттуда, из его собственной, такой обыденной, привычной и чего уж там – любимой груди, торчит и тускло поблескивает острие с крючком. Это ж багор!..
9
По черному небу растекался Млечный путь. Вязкий и мутный из-за набежавшей дымки облаков. Такой же вязкий, как ее мысли.
Ты – дура. Ты – дура, подруга твоя – сука, парень твой – мудак. Интересно, куда течет Млечный путь, где у него начало, а где конец? Неважно. Важно то, что ты – дура и всегда будешь дурой.
Рядом зашуршал песок. Кто-то шел. Белка села. Млечный путь нырнул в черное озеро.
- Классное место, да? – рядом с Белкой плюхнулся на песок парень-подросток из местных. Тот, что встречал их на станции.
– Угу, - сказала Белка и посмотрела по сторонам. Темно. Впереди тоже тьма и вверху тьма. Слабо плещет волна. Белка снова положила тяжелую от выпитого вина голову на песок.
Парень завозился – Белке было лень смотреть, да и все равно в темноте ни фига не видно.
– Куришь? – пошуршав чем-то спросил парень.
– Неее, – говорить было лениво.
– Я не про сигареты, - сказал парень. Щелкнула зажигалка, парень прикурил и до Белки долетел тягучий, сладковатый запах.
– Дааа, - сказала Белка.
Парень вложил ей в пальцы самокрутку. Белка затянулась, самокрутка слабо затрещала, перед глазами зажглось красное марево. Белка задержала дым внутри, закашлялась. Затылок, как будто кто-то сдавил тяжелыми пальцами. Млечный путь закружился замысловатой спиралью.
Белка почувствовала, как холодные, неуверенные руки прошлись по обтянутым джинсами ногам, вцепились в живот, скользнули под футболку и сильно сжали грудь.
Белка засмеялась.
– Ты чего? – парень обиженно отстранился, шмыгнул носом и пошел на второй заход. Прижался сухими губами к ее губам и попробовал просунуть свой язык между ее зубов.
– Подожди, - едва сдерживая смех сказала ему Белка. Снова затянулась. Дым вырвался из нее с очередной порцией смеха.
– Ну, чего ты, - парень тяжело дышал, но действий больше никаких не предпринимал.
Белка отдала ему самокрутку:
– Я сейчас, наверное, блевану.
Белка отстранила парня. Встала. Млечный путь кружился вокруг нее, как звездочки перед каким-нибудь рисованным мультяшным персонажем.
– Сто пудов блевану.
Белка опустилась на колени и подползла по песку к самой каемочки прибоя. Зачерпнула прохладной воды и плеснула себе на лицо. Какая же ты дура, прицепилась единственная мысль. Дура. Какая же дура.
Кто-то облапил ее сзади, Белка ловко пихнула этого кого-то пяткой. Тот ойкнул и отвалился в сторону. Попала должно быть.
Белка с трудом стащила джинсы и футболку.
– Пошли купаться, - повернулась она к парню. Тот обиженно потирал живот.
– Тебе надо – ты и иди.
Белка зашла почти по грудь. Вода приятно бодрила. Дно ровное, пологое. Пальцы ног вязнуть в песке.
– А правда тут маньяк девушек топит? – опять обернулась она к парню.
– Правда, - буркнул тот. А сам пялился на ее грудь.
– А ты меня так тут и оставишь?
Парень вскочил, скинул одежду и тоже зашел в воду. Встал рядом. Млечный путь заволокло облаком и вокруг все померкло. Белка повернулась к парню спиной, взяла его руки и положила себе на грудь. Парень прижался к ней всем телом.
– Скажи, что ты меня любишь? – прошептала Белка.
– Я? – голос у него дрожал. – Я тебя… люблю.
– Еще, - попросила Белка.
– Я тебя люблю.
Ветер снял облачную пленку с Млечного пути и поверхность озера впереди засеребрилась.
Что-то коснулось ее ног. Холодное, чужое. Белка посмотрела вниз и увидела прямо перед собой совершенно белое лицо. Кто-то смотрел на нее из-под воды. Смотрел и не моргал.
10
Алина перевернулась во сне – простыня съехала. Алина традиционно спала голой.
Егор вздохнул, оторвался от экрана телефона и натянул простыню обратно. В палатке кроме них никого не было, у Дамага и Белки своя, а персонал ночует на баркасе, но…
Что «но», спросил Егор сам себя. Кто-то заглянет и увидит? А то Алина не ведет себя так, сама сознательно выставляя все напоказ. Знает как Егор от этого бесится и все равно дает повод. Шортики еще эти. Егор с ненавистью уставился на заботливо сложенные рядом с подушкой шортики. Ну ничего, как только они оформят отношения официально, Егор это терпеть не будет.
Алина опять во сне сбросила простыню, и бесстыжая грудь оказалась наружу. Острый сосок, маленький как горошина, торчит вверх. А Алине все равно, ведь даже спящая она его достает. Придушить бы.
А еще вот эта ее особенность строить глазки каждой встречной-поперечной особи мужского пола. А у тех сразу слюни и текут. Дамаг тоже все глазами рыскает. При своей бабе, а все туда же. Егор схватил ненавистные шорты. Ничего, походишь в чем-нибудь другой.
Сжимая шорты, он выбрался из палатки. Костер еще не прогорел, тлел, то и дело вспыхивая язычками пламени. У костра кто-то сидел. Егор подошел ближе.
– Не спится? – спросил его бодрый, как-то даже излишне бодрый учитывая время голос.
Ага, это дочка хозяина баркаса. Егор думал, что она, как и ее отец же давно спят где-то внутри этой ржавой посудины.
– Нет, - буркнул он. Шорты, зажатые в кулаке, смотрелись нелепо.
– Ваши шортики? - девушка хмыкнула.
Странная она какая-то. На баркасе, когда сюда шли, сидела тихой мышкой, пряталась, а тут как будто преобразилась и в глазах танцуют чертики от костра. Голос у нее какой-то мягкий и одновременно громкий. В уши сам лезет.
– Да, это так, - Егор потоптался на месте, потом засунул в карман эти проклятые шорты и сел рядом с девушкой на бревно.
– Кто она вам? – спросила девушка.
И чего пристала? Егор украдкой посмотрел на девушку. Та внимательно разглядывала Егора, улыбалась. Сидит - спина прямая, как палку проглотила. Или что у них там на баркасе. Швабра? Багор?
– Невеста, да? – голос обволакивал.
– Да, - карман с шортами внутри нелепо выпирал комом, сейчас еще подумает глупость, забеспокоился Егор. Достал незаметно шортики из кармана и сунул за бревно.
– Невеста, а такая порочная, - сказала девушка.
– Что? Не понял. – Егор вжал шортики рукой в песок, поглубже так.
– Невеста твоя – дьявол, – очень отчетливо сказала девушка.
Егор вздрогнул. В глазах у нее теперь мерцала тьма.
– Невеста твоя в любви пропала. Утонула. И не выплывет. Не выплывет никогда.
Костер почти потух, красный жар струился по поляне – ложился на лица.
– И тебя за собой утащит, вон какой пожар у тебя в груди полыхает.
Девушка оказалась совсем рядом с Егором и положила на его обнаженную грудь ладонь. Странно, подумал Егор. Рука у девушки была черная. Ветер раздул угли. Нет, не черная, а красная.
А голос вокруг него все шептал. Едва различимый шепот стекал внутрь, в самое сердце.
– Ты пока в палатке… и на баркасе… а он… твой друг… а он… любовь твоя убивает тебя. Ты переполнен…
Дамаг! Вот почему он так смотрел! Они уже! Уже! Алина- дрянь! Убить мало ее. Душить и навалиться сверху… и пока она… сипит, дышит… пока дышит и сжимать крепче, как эти шортики дурацкие в кулаке… сжимать… сминать это ненавистное лицо сминать вдавливать красный жар давить давить давить…
Егор выдохнул. Он сидел один у давно потухшего костра. Край неба бледно светился. Занималась заря.
Руки, подумал Егор, почему у меня руки красные?
11
Мотор чихнул и Чика взял левее, ближе к камышам. А потом вовсе заглушил его и перешел на весла. Береженого Бог бережет. Погранцы сюда не суются, менты тем более, но всякое возможно. Последнее время около Прощальной косы было неспокойно. То труп всплывет, то еще какая-то канитель. Когда на трафике нечисто – все дело может встать. Хотя казалось бы – озеро огромное, а места везде глухие. Народа нет. И с баркасом идея неплохая. Надо к этому Гаврику присмотреться еще, но пока движ с ним норм идет.
Лодка нырнула в заводь. Кое-где еще висели ошметки тумана. Чика выгреб к ориентиру - одиноко торчащей в камышах жерди. Чуть дальше в зарослях осоки торчал небольшой буек – пластиковая бутылка. Потянешь за него – вытянешь груз.
Чика поежился от утреннего холодка и сильнее запахнулся в штормовку. Зябко чего-то. Гаврика в следующий раз возьму, решил он, повернулся чтобы набросить веревочную петлю на жердь и сердце вдруг провалилось в пустоту.
Из тумана на него плыло чудовище – неестественно желтого цвета с блестящими плошками глаз. Чика с трудом подавил желание броситься в воду и плыть отсюда куда подальше, оставив лодку, груз и всю прошлую жизнь.
Дунул ветер, смыв ошметки тумана с камышей.
К Чике подплывала лодка, резиновая как у него. На лодке было двое. В защитных костюмах непривычно-желтого цвета. Тот, что стоял на носу, снял шлем напоминающий противогаз только без шланга.
– Документы, - глухо сказал он.
Чика разглядел два автомата притулившиеся к борту чужой лодки. Погранцы? Непохоже.
Чика сглотнул.
– Да какие документы? Я ж это… - Чика указал на снасти, благоразумно подготовленные заранее. – Порыбачить.
Человек на снасти даже не взглянул.
– Гражданин, - сказал он. – Вы находитесь в зоне особого внимания. Прошу вас немедленно, во избежание последствий, покинуть этот участок. И советую не распространяться особо о том, что вы нас видели.
– Дак, конечно, - Чика сел на весла. Эти точно не по его души. Он увидел на борту чужой лодки значок, которым в компьютерных играх обычно маркируют всякую радиационную опасность. И часть надписи «… биологическая защ…»
– А чего тут? – крикнул он, уже отплыв метров на десять.
– Загрязнение, - помахал ему мужик в желтом костюме.
– Опасное?
– Да не. Ты главное не купайся в озере пока и другим скажи.
– Понятно, – Чика только на самом деле не понял, как это он будет одновременно не распространяться и говорить другим не купаться. Потом он с ужасом подумал про груз – а ну как неизвестное загрязнение разъест защитную пленку. Да какое тут загрязнение? На сто километров вокруг ни одного промпредприятия, только их рыбхозяйство. Темнят чего-то странные люди в желтых костюмах.
Чика выплыл из заводи, сложил весла, завел мотор и направил лодку в другую сторону вдоль Прощальной косы. Солнце уже взошло, но его почему-то бил озноб. Неуютно было.
На всякий случай он проверил еще две нычки. Вдруг все-таки облава, а его реально приняли за рыбака. Все было на месте.
Пока был на берегу мимо прошел катер спасателей, а следом еще один. И это тоже странно. Чика на моторе пошел следом. Спасатели мужики знакомые, может удастся что-то выведать.
Минут через двадцать – солнце уже припекало и Чика сбросил штормовку – он увидел старый баркас и несколько катеров у берега. На самом берегу, в окружении сосен пузырились две туристические палатки. По песку сновали люди. Многие в форме. Ну, дела… Опять значит кто-то всплыл.
Чика подвалил к ржавому пузу баркаса. Облокотившись на релинги, курил Михалыч, хозяин. На Чику посмотрел неодобрительно.
– Здорово, чего это там?
Михалыч крякнул. Чику он не любил, как и всех местных, но видать поговорить ему самому хотелось.
– Накрылся сезон.
– Чево? - переспросил Чика. Отсюда разглядеть, что там на берегу происходит, никак не получалось. Суета какая-то. А че каво не понять.
– Да-а-а, - махнул рукой Михалыч. Вышла откуда-то из недр баркаса и встала рядом молодая баба – Михалычева дочь. Страшная как божий день, нелюдимая, на Чику она навевала тоску.
– Что? Опять кто-то всплыл? – снова спросил Чика. Интересно, а Гаврик где?
– И не только. Пропал сезон. Говорю же. Одним местом накрылся.
– Да чего там случилось-то? А Гаврик где?
Дочь Михалыча посмотрела Чике прямо в глаза. И вдруг Чике захотелось оказаться очень далеко отсюда. Очень-очень далеко. Второй раз за одно утро.
– Греби отсюда, - рявкнул Михалыч.
Чика оттолкнулся от борта. Отгреб подальше.
– Михалыч, - закричал он. – Ты тут не купайся. Биологическая опасность.
Чайки заскрипели прямо над ним. Ветер качнул сосны на берегу. Солнце золотило белоснежные стволы. Красиво, подумал Чика.
– Да пошел ты! – донесся до него ответный крик.
Автор: МиронВысота
Источник: https://litclubbs.ru/articles/50308-polny-lyubvi.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: