(Четвертая глава повести "Розы для Аннушки". Начало третьей главы "Ничего такого не случилось" здесь, окончание здесь)
В терапии я лежала прочти месяц. Выписывать без диагноза не хотели, но и установить его не могли! Единственный врач, который мог что-то выяснить, невролог, из стационара как раз уволился. В конце концов, меня перевели в туберкулезную больницу. Верно предположив, что виноват их новый препарат, на фоне которого все и началось. Там этоксид отменили, назначили общеукрепляющий курс капельниц. Мы с мамой обрадовались: может, кризы исчезнут?
Разгоралась весна, на деревьях начинали раскрываться листья. За пределы больницы выходить не разрешали, но гулять можно было на большой веранде, которая примыкала к отделению и была окружена могучими липами. Вполне комфортно в этом месте читать или просто сидеть на солнышке. Соседки по палате любили тут вязать. Но в тот день, когда я решила провести тихий час на веранде, она была пуста.
Я медленно шла вдоль лавочек и вдруг услышала под одной из них жалобное мяуканье. Наклонившись, увидела котенка-подростка. Лапка у него была явно сломана, в нескольких местах на шерстке запеклась кровь... Ранен зверёк! Видимо, его подбросили – рассчитывая, что тут и покормят, и помогут. Сильных ран я не заметила, поэтому осторожно перенесла котика на тёплые доски веранды и только тогда поняла, что зверьку плохо! На полосатой голове была явная вмятина. След удара?
Но вдруг ещё можно ему помочь? Ведь у зверят, какой же и у детей, кости черепа совсем мягкие! Они могут легко деформироваться, но потом способны вернуться к норме. Мне очень захотелось спасти котёнка! Но не знала, как. И неожиданно начала горячо молиться, как получалось, – энергия этого моего желания требовала воплощения: пусть в слова, обращенные к Высшим силам, если уж невозможны дела.
Но все же я попробовала и что-то сделать: уложила зверька в удобную позу — ориентируясь на интенсивность его жалоб. Нашла такую, в которой он мяукал меньше. Принесла из палаты платочек, смоченный холодной водой, и приложила к голове – при ушибах это полезно. Мои мероприятия в небольшой мере помогли. Боли, похоже, стали слабее, но видно было, что котенок умирает...
Я отчаянно этого не хотела! Не понимала, почему, но в этот момент была на всё готова, только бы выжил! Но вдохи он делал всё более редкие... Сердечно-легочную реанимацию такому крохе не сделаешь, да я и человеку бы не решилась... Поэтому просто шептала котёнку все самые нежные слова, какие только знала, – не сознавая, насколько ложна надежда, что зверёк меня услышит. Если нельзя его спасти, то хотя бы как-то облегчить страдания!
Когда всё было закончено, я вернулась в палату без сил. Не физических — у меня возникло ощущение совершенно пустой души. Легла на кровать, отвернувшись от соседок – только бы не расспрашивали. Придумывать ответы не могу, а правду не скажешь. Засмеют. Скажут, что людей жалеть надо – они каждый день умирают, да еще как тяжело! А тебе что, пять лет? Тебе котята дороже? Из пустяка трагедию сделала.
Вечером у меня начался жестокий криз. И казалось, что испытываю я все в точности такое, что днем видела у котенка. А значит, тоже умираю. И бесполезно было напоминать себе слова Ивана Ильича, что ощущение умирания – всего лишь симптом. Я не могла верить никаким словам! То, что происходило с телом, было более убедительным. Знать я могла что угодно, но это не имело значения в тот момент, когда чувствовала совсем другое…
На следующий день, когда мама пришла меня навестить, я прижалась к ней, как в детстве! И попросила немедленно забрать домой. Да она и сама увидела, насколько это необходимо. Написала расписку – иначе меня ей не отдавали – вызвала такси и увезла. Очень вовремя. Последний криз не был короткой вспышкой – перешел в длительное тяжелое состояние. Я перестала спать и есть. Температура постоянно держалась выше 38 градусов, а частота пульса зашкаливала.
Но хуже было другое: развилась депрессия. Причем не в обиходном, а в клиническом смысле. Мир вокруг меня погрузился во тьму. Этот сумрак я видела даже в освещенной солнцем комнате, а жизнь стала казаться лишенной смысла. Дни наши мчатся быстро – бегом к финалу, ужас которого я ощутила рядом с умирающим котенком.
Я знала, конечно, что в русской литературе не раз рассматривались подобные состояния – и духовное исцеление находилось. Но вот сейчас чужой опыт меня не убеждал. Да, Пьер Безухов, а это яркий пример, сумел выйти из очень похожего мрака, но Пьер ведь Хемингуэя не читал!
А мне стал мерещиться погребальный звон. И стояли перед глазами слова его знаменитого романа «По ком звонит колокол?»:
«Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка…Смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».
Но я решила, что Хемингуэй просто не сообразил уточнить, что человек един со всем сущим! С животными тоже. И боль каждого живого существа мы ощутим, как только выйдем из автономной земной оболочки. Так почему же мы эту боль допускаем? Что не так в этом мире, где каждый сам создает себе и другим грядущие страдания? Котеночка ведь кто-то грохнул...
Мне на самом деле было очень плохо в те дни. Мама взяла отпуск за свой счет, сидела со мной неотлучно и наконец-таки выполнила совет Ивана Ильича – достать рецепт на реланиум. В то время это было сложно! Но мама подключила давние знакомства с медиками и добилась своего. С этими уколами тяжёлое состояние отступило. Вернулся сон, а потом и все остальное потихоньку двинулось к норме. Вот только депрессия не проходила.
И тогда мама сделала то единственное, что было мне нужно. Однажды сказала:
– Собирай вещи! Завтра я отвезу тебя в Тарусу. Это – лучше любых больниц и врачей!
Улица, на которой жила Раиса Федоровна, мамина давняя подруга, называлась Дачная. Но ее хотелось назвать улицей Сказок. Дач там не было – обычные частные дома. Небольшие, в один–два этажа, на крышах – трубы, а значит, люди живут здесь круглый год. И все дома – затейливо украшены! Резные наличники на окнах, уютные балкончики, за разноцветными заборами, во дворах, или какие-то уж очень новогодние -- высокие и стройные – ели, или мощные липы, или раскидистые ивы, похожие на шатер…
Протяженность улочки была небольшая – начинаясь от одной из обычных, эта сказочная вскоре упиралась в глубокий овраг. Так что ехать по ней было некуда, колеи в том месте, где полагалось быть мостовой, травой заросли и почти сливались с тротуарами. Группы местных ребятишек то тут, то там носились по проезжей части, размахивая ракетками для бадминтона.
Мы с мамой неспешно шли, отыскивая нужный номер дома, и я невольно останавливалась, рассматривала все эти подробности, которые вдруг напомнили Цветочный город в «Приключениях Незнайки». Солнечный день по-прежнему был для меня словно тучками затенен, и в душе сумрак никуда не делся, но я впервые ощутила, что эта незнакомая жизнь меня хоть как-то,но интересует.
(Продолжение следует)