16 июня в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре поминают архиепископа Сергия (Голубцова), упокоенного у алтаря Духовской церкви. В годы жесточайших гонений он был одним из тех, кто хранил главу преподобного Сергия Радонежского. Лаврский иеромонах Памфил (Осокин) накануне встретился с келейницей владыки инокиней Марией (Судаковой) и записал ее воспоминания. Мы предлагаем читателям этот уникальный рассказ.
Крестоносцы
Познакомились мы с будущим владыкой Сергием в 1950 году. Он в этот год только принял постриг. Сам он из многодетной религиозной семьи. Отец, Александр Петрович, был профессором церковной археологии и литургики Московской Духовной академии. Умер он, когда Павлу (имя владыки в миру) исполнилось было пять лет. А всего в семье было 12 детей, да еще над столькими же сиротами супруги взяли попечение. Маме, Ольге Сергеевне, было очень сложно. Утешение черпала в общении со своим троюродным братом, старцем Алексием (Соловьевым) в Зосимовой пустыни. О нем владыка Сергий вспоминал потом, что он был замечательным духовником – строгим и в то же время ласковым. Старшей сестре Наталье старец Алексий еще тогда, в 1920-ые годы, предсказал, что ее брат Павел будет епископом. Сам владыка об этом узнал от сестры только полвека спустя, когда был уже на покое.
Много им пережить после революции довелось – как верующую советская власть лишила маму пенсии, оставив вдову со столькими детьми без средств к существованию. На ее глазах погиб 22-летний сын Петр, лишилась рассудка 20-летняя дочь Анна. Потом сразу двоих старших детей арестовали, якобы за антисоветскую агитацию. Как же ей было жалко детей! Вынужденная перебраться в деревню, там стала ухаживать за местными больными крестьянскими ребятишками и, заразившись от них черной оспой, умерла в 1920 году. Павел еще был школьником. У его мамы был талант к рисованию, который передался мальчику. Окончив школу, он стал брать уроки живописи. Так познакомился с отцом Павлом Флоренским. В те годы отец Павел был ученым секретарем Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры. Входящие в ее состав Ю. Олсуфьев, М. Шик, С. Мансуров тоже стали близкими Павлу. Он и с последним до революции наместником Лавры архимандритом Кронидом (Любимовым) общался, был одним из последних, кто видел мученика перед тем, как его увезли на Бутовский полигон расстрелять.
Когда в конце 1920-х Павел поступил в МГУ, там на него кто-то донес, что он с возмущением относится к сносу храмов. Его тоже, как и старших брата и сестру, арестовали. В Бутырке Павел на фанерках от ящиков для передачек иконы рисовал – Владимирский большой образ Божией Матери написал. На три года его выслали на Север. В войну призвали на фронт. Вернувшись, как раз и укрывал главу преподобного Сергия.
Война
Сама я 1934 года рождения. До войны жила в Новгороде. Действующим там был храм Архангела Михаила. Мы с мамой пели на клиросе. Неоднократно у нас служил Патриарх Алексий I. Он нас знал и любил. Войну я-то не слишком хорошо помню – мне было лет шесть. Но один эпизод врезался в память.
Бомбили, и все бросились бежать через мост на ту сторону реки, а там баржи стояли и туда садились, а немцы взорвали мост... (Матушка Мария прерывается, точно у нее перед глазами так и стоит эта картина гибели людей. – Ред.).
…Мама трудилось на железной дороге телефонисткой-телеграфисткой, от работы не отойти. У нас был дом на улице Псковской, мы там жили с мамой, да еще ее брат Кирилл с войны покалеченный вернулся. У мамы был духовник, отец Василий, он ей сказал: «Пока я не дам знак, никуда не бежать из Новгорода». Он был прозорливый. А потом так явственно приснился и сказал: «Вот теперь бери детей и беги на баржу, через мост».
ВСЯ НАША ПСКОВСКАЯ УЛИЦА СГОРЕЛА, ДОМА 2-3 ОСТАЛОСЬ, В ТОМ ЧИСЛЕ НАШ. ОН БЫЛ ОБНЕСЁН ИКОНОЙ «НЕОПАЛИМАЯ КУПИНА», ПОЭТОМУ НЕ СГОРЕЛ.
Мама вышла с работы, а немцы заняли уже Новгород и наш дом заняли, кричат ей: «Стреляем». Она в ответ: «Не стреляйте, у меня маленькие дети – одной два, а другой – шесть лет». А мы в окопах сидим с соседями – стариком и старухой. Она все же пошла, а немцы стреляли вверх. И она добралась, взяла нас, а уж из дома не могла ничего забрать, а было очень холодно, голодно – война. Взяли одну курицу, кота и через мост пошли. А курочка наша закукарекала по-петушиному – это к несчастью, и успели мы только перейти, как мост взорвали. А сколько было барж, старики, дети – все пошли ко дну. Мост был тяжёлый, старинный, и все под его рухнувшей тяжестью погибли.
Поэтому нам отец Василий и сказал: «Не бежать, пока я не скажу». И мы остались живы, и ещё одна маманька да знакомая нам Екатерина, у той четверо детей было.
Голод
Нас взяли на лодочку, моторочку, привезли в Юрьево. Только лишь доехали до Юрьево, а его тоже немцы заняли. Там вообще никого и ничего. Была там ферма молочная и очень много баков – сметаны, творога; и скот, бедный, бегает, а людей-то нет. Всех уже немцы расстреляли, мёртвые лежат. Нам сказали: «Берите всё – и сметану, и творог. Будете ехать год на Урал». Да и те, кто в Юрьево был, картошку наварили свежую и со сметанкой едят. А в это время Успенский пост.
МАМА БЫЛА ОЧЕНЬ ВЕРУЮЩАЯ, НАМ ГОВОРИЛА, ЧТОБ СТРОГО ПОСТИЛИСЬ. ЕЕ ТАК ОТЕЦ ВАСИЛИЙ НАСТАВИЛ: «НИКОМУ НИЧЕГО НЕ ДАВАЙ СКОРОМНОГО ПОСТОМ». И ОНА НАМ НИЧЕГО ТАКОГО НЕ ДАВАЛА.
Мы ехали год в Удмуртию. А там удмурты испугались – приехали две русские с детьми. Кто вы такие? У них всё было, но чтоб дать кусок хлеба – нет. Наши мамы уходили в 4-5 утра на работу, а мы одни в доме – их четверо детей и нас двое. И вот мы одни и кантовались – кушать-то хотим, пошли по деревне – просим, а они не понимают по-русски. Я прожила там всю войну, училась в школе.
А голод-то был какой! Мы ничего не ели. До войны мама выходит замуж, ей ее мама завещала: «Будешь выходить замуж, Катюшка, только венчайся». И она послушалась. Мой отец пообещал повенчаться. Он питерский, я его нашла после войны с одной блокадницей, он отказался от нас, потому что женился уже на другой.
Время сложное, мама со мной маленькой на руках. И тут подвернулся один, вроде как помогать готов, сказал, что не женат, пообещал венчаться. А через месяц приходит его жена и говорит: «Вы что делаете? У меня двое детей». Он обманул маму. Сама она уже тоже была беременна: «Ни с кем теперь жить не буду», – зареклась. А потом и тот, и другой объявлялись.
Меня, когда у мамы вторая дочь родилась, забрали в Питер, у неё сестра там преподавала балет, и меня взяли учиться балету. Кормили одной шоколадкой в день. И всё. И вот шоколадку меняли на буханку хлеба. Потом всю жизнь я шоколад уже не ела, даже не могла смотреть на него.
А после войны Патриарх Алексий I (Симанский) прислал из Москвы телеграмму, чтоб мама с нами приехала к нему. Мне уже было 10 лет. И мы приехали в Москву, он нас к себе взял, мы жили у него и ходили в Лавру. Но в Лавре было всё разгромлено, как и у нас в Новгороде после немцев. И уполномоченные сказали маме, чтобы с детьми она сюда больше не приезжала, иначе они нас погубят, сошлют на Соловки. Бог хранил.
Сарай и «Черные воронки»
Когда мы познакомилась в 1950 году с будущим владыкой Сергием, он преподавал в Московской Духовной академии. После на кафедре в Новгороде у владыки случился полный паралич правой стороны. А после войны было очень тяжело, не было, как сейчас, массажистов. Уполномоченный ему сказал: «Что тут тебе делать? Поезжай туда, откуда приехал». Я работала в аптеке в военном госпитале фармацевтом. И фармацевтов-то тогда не было, но срочно понадобился еще и массажист. Мне врачи и говорят: «Вот и массируйте теперь ваших». У меня потом пол-Лавры перебывало. Массировала и владыке парализованную часть три раза в день, очень подолгу, по часу, более. Он даже не мог двинуться.
И тогда Патриарх Алексей I отправил нас на море – в Гагру, в Новый Афон, в Сочи. У владыки был из Питера знакомый врач, профессор, который сказал: «Срочно на дачу на море, и массаж всё время». Я трудилась изо всех сил, не спавши.
И вот когда мы Великим постом в 1968 году приехали первый раз в Гагру, помню, была после Пасхи – Радоница, и мы пошли на кладбище. Там был священник Александр, который хотел его уничтожить. Псаломщица сказала сделать так, чтоб всё из дома унести, как будто владыка всё украл, и уже это было подготовлено. Приехала полиция. Это всё за то, что владыка пел там, в Гаграх, и исповедовал, и усопших поминал. А тот священник не проводил никакой исповеди, там что-то творилось невероятное. Владыка целый день на кладбище служил панихиды. Чудес там было море. Бог хранил его, все козни разрушая.
Мы жили там так, что не имели никаких прав. Разместили нас не в доме, а в сарайчике, где хранились фрукты. Это у одной армянки там был сад – виноград, лимоны, апельсины, и мы в этом сарайчике, где всё это складывалось, жили. Сама хозяйка была верующая, но дети некрещеные оказались, владыка их всех крестил. Сарайчик был дырявый – как какой кораблик и теплоход проходит – брызги сразу все на нас, а нам-то и хорошо. В жару-то так прохладиться.
Плавать владыка не мог, а сидел рано утром, в 3-4 утра в воде, и я делала ему массаж. Не мог плыть, потому что волны сильные, так держался на воде. Мы в сарайчике до позднего лета могли жить. Но вдруг подъехали машины, «черные воронки», и владыку забрали, и меня тоже повезли. И кто бы нас о чем спросил…
Армянка плачет: «Ну, что он вам сделал? Он хороший человек».
ВЛАДЫКА БЫЛ НЕ ОТ МИРА СЕГО, НЕ ЗНАЛ, ЧТО ТВОРИТСЯ В ЖИЗНИ.
Так мы с неделю пробыли в тюрьме. Отвезли из Гагр в Тбилиси. Нет, чтоб догадаться к Илии, нынешнему грузинскому Патриарху, который у владыки учился, приглашал его, обратиться. Но время не пришло. Владыка сильно молился. Я не знала, где он. В тюрьме кого только не было – уголовники, убийцы. Я прохожу в комнату, куда меня привели, а там лежат две молодые раздетые женщины. С ножами большими. Я, конечно, напугалась. Там всюду и в коридорах сидели люди – тюрьма не вмещала всех. Я не знала, чем всё это кончится. Но владыка молился. У того батюшки Александра было все схвачено, чтобы погубить владыку и меня. А нас вдруг отпустили.
Но враг, видимо, и той армянке стал внушать, что мы хотим ее как-то извести. Господь владыке открыл, что нам надо бежать от неё. И мы ночью убежали.
Опыты над людьми
Поехали в Сочи к профессору, что нас зазывал на море. А там ещё страшней картина. У этого профессора в Сочи была большущая дача. До тысячи цесарок бегало, павлины. Мы жили наверху от дендрария. Места вдоволь. Но там жила у него еще молодая племянница, которая была связана с бандой. А в Кодорских ущельях в горах промышляли целые банды. И она со своими сообщниками тоже хотела уничтожить владыку. Подослали владыке врача: «Врач вас полечит». А тот ему дал сильнейшие наркотики. Хорошо владыка всё с молитвой принимал – остался жив.
Тогда в Сочи приехала из Москвы ещё одна духовная дочь владыки, Татьяна. Она шила облачения. Старалась владыку охранять.
ПЛЕМЯННИЦА НАС С НЕЙ УГОВОРИЛА ПОЕХАТЬ ПОСМОТРЕТЬ УЩЕЛЬЕ. А ТУДА, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЕСЛИ ВОЙДЁШЬ, ТО УЖЕ НЕ ВЫЙДЕШЬ.
Нас окружили люди с овчарками, те лаяли сильно. А потом привезли еще дальше в ущелье, там очень много было девушек, все лежали вповалку. Мы были в ужасе – куда попали и что с тобой будут делать, не знаешь. Приказали раздеться. Страшно вспоминать.
А владыка, оказывается, на даче у племянницы всё это время не спал и только молился сильно. Это разве не чудеса? А там нас допрашивали: «Почему вы с ним ездите? Какое имели право? И зачем вы приехали сюда в Гагру?» Здесь, мол, всё наше, нельзя вам на этой земле находиться.
Владыка не знал, где нас искать. Побывал в тюрьме, а про ущелье ему племянница ничего не сказала. Сами мы там с Татьяной думали: всё – погибель. А он молился. На нас там опыты ставили. Давали какие-то таблетки, смотрели, что из этого выйдет. Натерпелись. Как ещё только живы остались. Когда привезли нас тоже, как и из тюрьмы, спустя неделю, владыка даже упал на колени и продолжал молиться, благодарить, что мы живы.
Только в миру
Потом у меня мама умирала, мне надо было с ней быть. Помню, я так наклонившись плачу, а она говорит: «Муха (это Бабушка назвала меня Мария, я а она – Муся, Муха), да ты не плачь, Матерь Божия стоит со мной рядом». Умирала она в 96 лет. И до самого конца ещё работала. Я пошла и сказала заведующей, мама тут недалеко в кафе посуду мыла: «Человек-то уже умирает, а вы что её держите?» – «Некому работать», – говорит.
Владыка-то меня отпускал: маму похоронишь и возвращайся. Но в Москве у него жил брат Серафим. И он, помню, шлет мне телеграмму за телеграммой, чтобы я приехала. Надо было продолжать делать массаж. Владыка поправился, кроме двух пальчиков на правой ноге, к ним кровь не поступала. Знаете, как невыносимо, когда кровь к пальчикам не поступает!
Помню еще, я всё просилась в Иерусалим. А владыка и говорит: «Вот умру я, и будешь ездить всё время». Так и вышло – сколько я потом еще раз на Святой земле побывала! Овца на вольном выпасе. Мне сказано – в миру, ни в какой монастырь – только в миру.
При болезни мы с владыкой оказались как-то вместе в одной больнице, и он мне всё говорил: «Ни о каком монастыре не помышляй». Я-то по молодости в 16-17 сразу после войны была во многих монастырях – в Киеве, в Почаеве – жила там, послушалась. А потом вот такое благословение: только в миру.
Угодникам Божиим всегда угрожают
На покое с 1968 года владыка жил в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре. Братия его почитала. Как-то раз влады шёл, а отец Андроник (Трубачев), келейник, вел его под ручку, и где владыка сейчас лежит, он там и остановился и говорит: «Вот здесь меня положите».
МЕСТО УКАЗАЛ – ВОТ ТУТ. ЭТО НЕЗАДОЛГО ДО КОНЧИНЫ. А ПОЧИЛ ТАК.
…Владыка сидел за своим столом, писал иконочки – маленькие такие в подарок иностранцам, его об этом просил Патриарх. И, видимо, сделал так, чтобы никто не видел, как он умирал. Келейника отправил в магазин: «Иди купи то-то». И в это время он упал со скамеечки назад. Отец Андроник приходит, а он уже мёртвый. Отпевали владыку Сергия в Успенском соборе Лавры митрополиты Филарет (Вахромеев) и Питирим (Нечаев).
Думая о кончине владыки, я постоянно вспоминаю выкрики ранее Патриарху, иерархам: «В последний раз ты здесь, мы тебя уничтожим».
Подготовила Ольга Орлова