…а потом школа. Очень специализированная и очень музыкальная.
Много школы и много музыки. С утра и до позднего вечера.
С первого класса — букварь и сольфеджио, арифметика и фортепиано, рисование и история музыки, алгебра и музыкальная литература, дирижирование и военная подготовка. Все это с 9:30 и до 15:00, а тебе-то семь.
Чтобы поступить в Московское училище им. А. В. Свешникова, необходимо было сдать 5 минутный экзамен. Комиссия просила спеть какую-нибудь песенку и повторить (прохлопать) за экзаменатором несложный ритмический рисунок. Так на на начальном этапе определяли наличие музыкального слуха. Если у ребенка это не получалось, то мамаше советовали не мучить «киндера» и бежать, пока не поздно, в обыкновенную общеобразовательную школу. Мамаши почему-то плакали, воспринимая отказ как трагедию, но инстинкт самосохранения брал своё — бежали.
В первый класс как правило набирали по 20–25 человек. Ко второму оставалось человек 15–17, а к третьему, как правило, уже 9–11. Половина уходила сама, второй половине советовали уйти. Что делать.., ну не получается. А вот уже из оставшихся, десять лет лепили профессионалов.
Все лето со мной разучивали «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой». Песню возненавидел . У меня просто колом вставало: «кустракиты». Кто это такие? И куда они вставали ? Когда на экзамене спросили, что ваш мальчик будет петь, я сделал шаг вперед и, опередив маму, сказал: «Мама хочет, чтобы я спел про «кустракиты», а я эту песню не люблю, поэтому спою «Солнечный круг».
Все рассмеялись. Расстроенная мама присела и про себя подумала: «Ну, вот и все...» А я, не дожидаясь реакции, запел. Как выяснилось, музыкальный слух у меня был, а перепутанные слова никого не интересовали. Поэтому все повеселились, и меня приняли.
По всем предметам, связанным с классическим музыкальным образованием, нас натаскивали очень добросовестно и профессионально. А вот диктанты и сочинения по русскому мы и к десятому все равно писали на двойки, потому что зимой во дворе училища всегда была хоккейная площадка, а летом — стадион «Метрострой». Половине из нас алгебра и геометрия были знакомы только по названию учебников. Да и почти в каждом классе был отличник по общеобразовательным предметам, у которого все и «сдували». Некоторые интересовались химией исключительно для изготовления «дымовух» и взрывчатых веществ (на уроках, конечно), но музыкальные предметы… Из нас делали ходячие энциклопедии. Мы всё знали даже не на пять, на шесть. Иначе и быть не могло. Консерваторские педагоги еще сталинской закваски, десять лет в тебя вбивали все свои знания в индивидуальном порядке, причем так профессионально… В бреду и сыграешь и споешь.
2
Зима 78‑го на Дальнем Востоке началась как по отрывному календарю, день в день. За ночь — под метр снега, утром уже минус 20.
Зима.
И… тупые будни «салаг».
— Композитор, со своими на «уличную»! Бегом. Время пошло!
Это уже в шесть орал кто-нибудь из «дедов». И вся наша гвардия дула на плац размером с футбольное поле. Как снегоуборочные машины, мы аккуратненько и в отведенное время убирали весь снег. Когда «деды» узнали, что в роте музыкант, то сначала мне прилепили и «Моцарт», и «Бетховен». А потом просто — «Композитор». Чего умничать-то. Орали «Композитор» не потому, что я обладал какими-то организаторскими способностями, просто слово в лексиконе дембелей новое появилось. Все «припахивания» «дедов» — это копать, подшивать, убирать, за «чифаном» в обед сбегать и в «чипок» за сигаретами, конфетами или лосьоном после бритья «Фиалка» (шел у дембелей как аперитив).
Не более того.
За забором-то тайга.
«Деды» это понимали, а дембеля рассказывали страшилки про то, как однажды на выезде исчез в никуда какой-то буйный старшина, ну и все… Из Хабаровска, как и положено, — комиссии. Ну и что? Пропал без вести…
И так каждый день, утром — «уличная», днем — политзанятия по три часа, типа: «Покажите на карте страны НАТО». В неотапливаемой казарме, с замерзшей канализацией. И нафига им эта «НАТА»? Показывали, кстати, не все. Да чего там «НАТО», страну-то не находили! Потом всевозможные «копалки» и «закапывалки». Вечером — котельная и бесконечная чистка оружия, которое круглосуточно охраняли, из которого никто никогда не стрелял, и которое всегда было грязным.
Видимо, это и есть настоящая армейская дисциплина.
Наши проводы в армию были так, повод нажраться и пьяное нытье. После суточного застолья перед военкоматом построили человек тридцать (родственников уже отделили), все с бодуна. Кто-то в форме приказал сдать наличные для закупки еды на дорогу. Ни продуктов, ни денег, конечно, никто не увидел. Потом всех запихнули в раздолбанный автобус — и в Домодедово.
На полу часов пять-шесть..
В самолете восемь…
Хабаровск.
На летном поле кто-то скомандовал: «Комсомольцы есть? Шаг вперед». Я остался на месте и успел выкинуть «комсомольский» под шасси. Офицер сказал, что армия даст нам профессию и сделает из нас настоящих мужчин. А из комсомольцев — настоящих коммунистов. Не наврали: именно это из них и делали все два года. И были они затычкой, где только можно и не можно себе представить.
Амы что? В грузовик — и в часть.
Князеволконка.
Где-то под Хабаровском.
В части в каком-то сарае скинули с себя домашнее рванье, именно рванье, так как все заранее знали: одежду придется просто выкинуть. Потом толпа голых парней подошла к окошку, и нам выдали солдатскую форму. Всё это называется — «БАНЯ». Наверное, потому что голые.
Дедовщина конечно…, но все в рамках правового, а точнее уставного «поля». «Дед», лежа на кровати, отдает команды и наблюдает, как пашут салаги и все. Тунгусский метеорит и тот вон сколько ищут. А «деда»… в тайге… Да и «вальты» в роте внезапно нарисоваться могут, а если капитан будет еще и с бодуна, то может «деду» и намылить — так, для физподготовки.
Капитан Башмаков это любил.
Настоящую физподготовку.
В самом прямом смысле.
Любил он устраивать «похороны бычков». Естественно в помещении казармы категорически запрещалось курить. А ведь суть дедовщины — делаю, что хочу и где хочу. Вот тут-то Башмаков и расставлял все по своим местам. Как правило, в самое неподходящее время он влетал в казарму, с кроватей старослужащих снимал набалдашники, находил там заныканные «бычки» («деды» любили покурить, валяясь в кровати) и строил роту. Всем «дедам» раздавалось по «бычку», и по команде (тут уже все равны — и дембеля, и салаги) рота надевала на себя всю армейскую «хрень», а это… мама рОдная.
Неподъемный вещмешок, набитый какими-то положенными по уставу просроченными консервами, автомат, саперная лопатка, противогаз и свернутая шинель. Ты — в сапогах, телогрейке и ватных штанах. И со всей этой выкладкой — марш-бросок. Пять километров по зимней целине — туда. Мы как погремушки. Полуживые доползли, построились, похоронили (закопали в мерзлой тайге) «бычки» и пять километров обратно. Башмаков, зараза (а он был мужик спортивный), бежал всегда вместе с нами. Не «сачканёшь».
Вот и покурили.
Через пару месяцев начались учения — выезды в тайгу.
По "совершенно секретной" боевой тревоге, о которой все, естественно, знали чуть ли не за неделю и спать уже ложились в одежде, валенках (иногда без подошв) и с автоматами, наша часть должна через несколько минут (а это более 20‑ти машин/телеграфных станций) выкатиться, ну, хотя бы за пределы КПП.
При минус 25–30 и на совковой технике — гиблое дело.
По тревоге все неслись в парк, и под мат офицеров проходило шоу «запуск советского автопрома». «Уралы» и «Газоны» не шевелились. Заводились исключительно с толкача, потом все в колонну и караваном — в тайгу. По дороге зарывались в снег, глохли, их вытягивали буксирами, они опять проваливались, опять глохли, опять с толкача и опять глохли, и так до ночи. Для ориентировки на всех лесных развилках расставляли салаг-регулировщиков, которых должна была забрать последняя машина.
А последняя — это какая?
И мы, как наши «Уралы» и «Газоны», зарывались и стояли до упора. Караван-то растягивался на десятки километров. На очередном повороте меня и забыли.
На учения одевали нас, конечно, по-настоящему: телогрейка, ватные штаны, валенки, рукавицы, тулуп в пол (на телогрейку!). «Деды» даже учили, как не замерзнуть в тайге.
Помогло.
Правда, в таком «прикиде» ты стоишь как кукла-неваляшка: руки почти горизонтально земле, где-то сзади — пустой «АК». Зато не холодно.
В общем, стемнело. Никого.
Машин уже не слышно.
Закопался, как смог, в снег, под себя тулуп, на штык чего-то намотал и почти заснул.
Вдруг сквозь сон :
- «КОМПОЗИТОР!».
Уже как родное.
Наши…
Экипаж машины — телеграфной станции состоял из 4 человек.
В моем случае — трое «дедов» и я. По прибытии на место экипаж должен в нормативное время растянуть над машиной и закрепить маскировочную сетку, установить с растяжками телескопическую антенну, подсоединить электропитание к установке и запустить «надежную и засекреченную» телеграфную связь. Как обычно, кто-нибудь из «дедов» орал: «Композитор… пошел», и я укладывался в норматив. Маскировка растянута, антенна стоит, «Урал» пыхтит, и связь уже куда-то пошла. Потом дня два-три кто-то куда-то телеграфирует, все бегают, бесконечно вносят и выносят невероятно секрет-
ные пакеты. И так это все засекречено, что никто ни хрена не понимает — «что делаем-то»?
Отбегали.
Ну, и все то же самое в обратном порядке. Прикатили машины в парк, учения закончены. То есть, если что… Да мы эту «НАТУ»… на счет три....
3
Пока я по сугробам, в Москве мать обрывала телефоны: музыкант все-таки, непорядок.
Сработало.
Через пять месяцев командир части сообщает, что меня переводят в Хабаровск. В руки — очередные секретные бумаги и выставили за КПП. Ощущение — ну, как будто Героя Советского Союза дали.
В 9:00 я уже стоял в Хабаровском доме офицеров перед «шефом» — подполковником и дирижером военного ансамбля. Из беседы выяснилось, что профессиональное музыкальное образование в ансамбле имеют… он и я, так что приказ был дан ясный и четкий — вперед, разучивать с хором и оркестром военный репертуар, естественно расписав перед этим всем партитуры.
На самом деле никаких военных в ансамбле не было. Оркестранты, певцы и танцоры были обыкновенные жители города Хабаровска, приходящие в оркестр каждый день как на работу и надевающие военную форму только на концерты. А военнослужащих всего — шеф, я и еще несколько таких же счастливчиков‑солдат, каким-то чудом попавших в ансамбль. Скрипач-грузин, до этого сидевший с пулеметом на каком-то Амурском острове. Украинцы — начинающий актер Анатолий Казачок и сапожник старшина Сергей Чергинец. Скрипач- азербайджанец Ильяз Хадиятулин и виолончелист — ярко выраженный Миша Рабинович. Кто-то из Средней Азии, трубач из Хабаровска Сергей Семенов.
Вот такой интернациональный коллективчик — утюг, лопата и кирпич. Мы и рабсила на гастролях, и концертмейстеры с коллективом.
Казармы не было, поэтому снимали в Хабаровске квартиры. Платить за квартиры было нечем, поэтому каждый выживал, как мог. Кто-то временно создавал семью. Мы с трубачом вечерами игра-ли в ресторане хабаровского «Интуриста», конечно, в тайне от шефа, дабы не предавать настоящее искусство.
РАЙ.
Режим ансамбля был таков: с 9:00 до17:00 ежедневные репетиции (кроме выходных), причем одновременно сразу по трем направлениям. На главной сцене Дома офицеров «балетная труппа», состоявшая в основном, из коренных жителей Дальнего Востока, ежедневно «отпрыгивала» одни и те же незамысловатые солдатские танцы.
Параллельно с ними или отдельно, разучивал сопровождение и к танцам, и к хоровым произведениям «оркестр» — две скрипки, виолончель, труба, электрогитара, бас-гитара, ударные, флейта (исключительно для маршей) и какие-то медные духовые. В общем, наборчик еще тот.
На третьем этаже я с начала с хором, а потом и с оркестром, остервенело «дубасил» солдатские песни.
На концерт все этажи объединялись в единое целое под названием Ансамбль песни и пляски Дальневосточного военного округа. Свой репертуар коллектив мусолил уже лет 5–6. И всё равно - было над чем работать…
Всегда совершенно неожиданно шеф зачитывал приказ — выезжаем на гастроли, и начиналось самое интересное. Нашими площадками были Дома офицеров на бескрайних просторах Дальнего Востока: Магадан, Совгавань, Комсомольск-на-Амуре, Камчатка, Благовещенск, Владивосток, Южно-Сахалинск, Курилы, Приморье, страна-то…
Магадан.
Зима 1979‑го года.
По всему городу расклеено: "Выступает Ансамбль песни и пляски… Стоимость билетов…". Выступали в настоящем концертном зале с настоящей оркестровой ямой. Билеты по тем временам стоили каких-то немереных денег — рублей пять. Аншлаг: последний раз заезжие артисты были здесь года четыре назад.
Первый день приезда был свободным, и мы с Казачком, познакомившись с местными девушками, рванули в гости. У Казачка цветочки, у меня — шампанское. У девушек «поляна», в виде рыбных консервов, на местной газетке была уже накрыта, и мы торжественно сели за стол. Казачок попросил вазу, я поставил «шампунь» на стол. Почему-то нам казалось, шампанское, зима, цветочки, Магадан — это ЧТО-ТО… Подруги удивленно хмыкнули: и все? _
- "мальчики - не серьёзно"
и девушка лёгким движением руки вытащила из-под кровати ящик спирта...
Водки-то в магазинах не было. Шампанское проскочило, как компот, и в ход пошел ящик. Не помню, на чем сломался. Из последнего было: «Да ну их, слабаки!»
Толя Казачок уже спал.
Подруги хихикали.
Я вырубился.
На следующий день репетиция. Вяловато, конечно (не только мы были в гостях), но прошла, и в 19:30 — концерт.
Зал затих.
Свет погас.
Конферансье. Занавес.
Ну, чем не «Малый…»?
Начали.
Сначала, как обычно, что-то веселое и задорное изобразил хор. «Смуглянка-молдаванка…», из ямы дирижирует шеф — все по-настоящему. Потом проскакал балет — «красноармейцы на тачанках», тоже живенько. Потом солист — «Землянка». К микрофону шел не очень уверенно, но парень опытный.
Шеф дал вступление. Солист уже полностью вывел «вертикаль». Широко расставил ноги, стойка с микрофоном посередине. Она и есть упор.
Его, конечно, чуть-чуть водит, и шеф уже «греется», но:
— вступил вовремя;
— слова не путает;
— в голосе;
— мелодию не врет.
На втором куплете - поплыл.
То ли с дозой перебрал, то ли аранжировка надоела, но солист стал вырубаться и шататься сильнее. Зал еще не «догонял». Его вместе со стойкой стало водить уже по кругу. И, намертво вцепившись в микрофон, при очередном витке вперед, со всей своей парадной амуницией и побрякушками, он рухнул в оркестровую яму. Падение видел и, самое страшное, слышал весь зал (микрофон-то при нем). По инерции кто-то продолжает играть, кто-то из ямы орет в микрофон: «…твою мать,.. выключите микрофон!» — и это опять на весь зал.
Хор на всякий случай застыл «смирно».
Шеф из ямы тоже матом орет: «…чего молчите? Пойте что-нибудь!..»
Публика в восторге, потому что из зала вообще никто ничего не понял…
Мы с оркестром быстренько сориентировались и начали подключаться по одному. В общем, хотя зрители всё видели-слышали, но понять, что к чему не успели. Все падание-то…, ну три-четыре секунды.
Шеф — белый как простыня, ведь вся магаданская военная и партийная номенклатура пришла. Все с женами. Жены в бархате. Маникюр, макияж, лак, нарядились как елки. На голове у каждой «космодром», ведь столько лет ждали, готовились…
В это время солист (хоть и «дал» вчера хорошо, но чувство ответственности не пропьешь), матерясь в оркестровой яме, поднялся, отряхнулся от нот, проводов и инструментов, попросил подсадить и полез обратно на сцену. Когда подтянулся уже по пояс и его опять увидел зал, наконец, кто-то догадался его просто «вы-рубить». И опять с грохотом (микрофон так и не отпустил), он уже навсегда рухнул вниз. Дальше уже без жертв — произведение было благополучно закончено. Вечером солиста пожурили: парень был голосистый и добрый. «Жрали» все, а гастроли только начинались, поэтому на следующий день и в том же составе — в самолет и в Благовещенск.
Афиши, билеты…
Тут местные вообще не помнили, кто и когда к ним последний раз приезжал. Мы в каком-то промерзшем Доме офицеров, и всё то же самое: что-то веселое и задорное — хор, потом должен был скакать «бешеный» балет. Тут нас позвал Чергинец:
— Хотите из зала посмотреть? — Серёг, ну тебе самому-то не надоело…
От всего этого искусства уже тошнило. Но Серега наседал: «балеруны» над новеньким решили приколоться. Пошли.
Все наши военные пляски были про одно и то же: кто-то лихо с шашкой «на коне» или на «тачанке». Кто-то с красным знаменем. Вокруг носятся как ошпаренные девушки-санитарки. Красота. Вот и вся драматургия.
Режиссерская находка именно этого номера заключалась в том, что первым в центр сцены, держа над собой, естественно, «боевое красное знамя», выбегает красноармеец и застывает в позе памятника «Рабочий и колхозница». Далее из-за кулис вылетают остальные красноармейцы и красноармейки «на тачанках» (на репетиции было похоже) и начинают вокруг него (вокруг знамени, конечно), Принятый на работу перед гастролями новенький танцор и должен был быть с этим «знаменем».
За кулисами перед сценой на полу всегда ставили небольшой деревянный поддон с раскрошенной канифолью. Каждый «балерун» перед выходом должен был немного потоптаться в канифоли, чтобы не поскользнуться во время танца.
Новенький танцор, подгоняемый старшими товарищами, не глядя, быстренько и основательно потоптался в поддоне и, держа над собой «боевое красное знамя», с небольшой пробуксовкой, резво добежал до середины сцены и замер. Но не остался на месте, а будто на лыжах, плавно, как тот самый памятник, на прямых ногах проехал с лева на право поперек всей сцены и скрылся за кулисами. Шеф чуть шею не свернул.
На лице такое…
А ехал эффектно.
Оркестр ревет. А вылетевшие на «тачанках» красноармейцы и санитарки, не найдя отправной точки (вокруг чего бегать-то?), начали, как сумасшедшие, но под музыку, беспорядочно носиться по сцене. В принципе, прокатило. Парень, конечно, больше не вышел. Понял: запорол свой первый сольный выход, и пытался сообразить, что произошло. Оказывается, вместо канифоли ему подсунули поддон то ли с кусками сала, то ли с замороженным сливочным маслом. В общем, сработало «на пять».
В Комсомольске на Амуре во время концерта на сцене откуда-то появились два сантехника и, не обращая ни на кого внимания (Концерт ? … «дИлов‑то»..., да и не такое видали), начали на задней стене ремонтировать отопление. Минут через десять в зале появилась здоровенная дворняга размером с кавказскую овчарку: видимо, не закрыли за собой дверь. Причем ее видели весь зал, хор и оркестр, но не видел наш шеф-дирижер, так как стоял спиной к залу. Собака не спеша и с достоинством, не обращая внимания ни на солиста, ни на зрителей, ни на махавшего руками мужика (шефа), видимо тоже повидала всякое, прошла вдоль сцены, подошла к дирижеру сзади и оставшиеся 15 минут обнюхивала его зад.
Мы Терпели, как могли, а зал и не пытался сдерживаться - смеялись в голос.
В Анадыре в период белых ночей «обожрался» кто-то из «балерунов» и в три часа ночи, всё перепутав и испугавшись, что проспал, стал ломиться в Дом офицеров на репетицию.
Самое удивительное - - пустили.
В Совгавани гитаристу перед концертом склеили пластырем нотную тетрадь, и он первые две минуты (играть-то надо) молотил правой по всем шести струнам, пытаясь левой разлепить страницы. А солист, как обычно, «после вчерашнего», пытаясь смазать ситуацию и с трудом въезжая в происходящее, для поддержки просто замычал. И так по всему Дальнему Востоку.
Коллектив «жрал» и выходил на сцену исключительно «после вчерашнего». Молодой, но уже седой шеф превращался в неврастеника, а мы доблестно выполняли свой воинский долг, таская реквизит, пьяных солистов, пытаясь репетировать с теми, кто «жрал».
Но счастье не бывает вечным, и «День Икс» однажды наступил.
4
Вечером, как обычно, мы с Семенычем бренчали в ресторане. Одна из танцующих пар приблизилась к сцене достаточно близко. Я предположил, что кавалер, видимо, желает заказать даме музыку. Но когда пара оказалась совсем близко, и кавалер к нам обернулся, то им оказался наш шеф, а дамой — НЕ ЕГО ЖЕНА.
Весь трагизм ситуации заключался в том, что жена шефа нас отлично знала. Во‑первых, она работала в том же Доме офицеров, во‑вторых, она всегда выступала прорабом, когда шеф гонял нас на бесконечный ремонт своей дачи или квартиры, в‑третьих, я обучал их сыночка музыкальной грамоте.
Короче, мы посмотрели друг на друга и все всё поняли…
Жаль…
До дома оставалось всего-то полтора месяца.
Ранним утром следующего дня я с треском был отчислен из Ансамбля песни и пляски Дальневосточного военного округа за «не-достойное поведение солдата Советской Армии», и в 9:15, как всегда — с очередным секретными пакетом, уже сидел в автобусе Хабаровск — Князеволконка.
Сейчас по новой: «… покажите страны НАТО».
В Князеволконке приняли как родного. Мои бывшие «Ваку-ла» и «Петруха» стали старшинами, кто завскладом, кто завгар…
И по всем армейским понятиям назывались мы уже не «деды», а дембеля. Голова у всех болела только об одном: кто круче подготовится к отъезду домой, ну и плюс рыбалка, самоволки в поселок, и на выездах — охота из «АК». А благодаря моему появлению — теперь еще и самоволки и в сам Хабаровск.
Командир части моему появлению, конечно, не обрадовался. На хрена ему нужен в полку связи дембель-музыкант, к тому же на полтора месяца? Своих-то с кровати дубиной не поднимешь, а тут еще один лоботряс. И так как пользы от меня он не увидел, то приказал:
— Чтобы не развращал своим бездельем молодых бойцов, вот тебе ключи от Дома офицеров, сиди там и никому не мозоль глаза. А хочешь уехать домой первым — отыграешь строевой смотр 7 ноября, и если гости (имелись в виду командующий ДВО со свитой) останутся довольны, то с парада — в аэропорт и домой.
Вот поперло так поперло.
Я, естественно: «Так точно», — и пошел к своим набирать народ. В голове у меня было аэропорт, седьмое, Домодедово. Дома.
Времени для репетиций оставалось навалом, и существовавшие две проблемы — на чем играть и кто будет играть — казались ерундой. Дело в том, что в Доме офицеров по инвентаризационному списку числился набор медных духовых и ударных инструментов. Его и имел в виду командир части (висело-то все на нем), приказывая отыграть строевой смотр. И на бумаге этот комплект духового оркестра действительно был. Но никто не учел, что при остервенелой подго-товке дембелей к дому, медь оказалась самым востребованным и незаменимым материалом для «оБделки» военной формы и дембельских фотоальбомов. Дудки были мягкие, резались и полировались отлично, а самое главное, на халяву и в неограниченных количе-ствах.
В день приезда, когда я вошел в клуб и увидел эти залежи «меди»… Полторы минуты для проведения собственной инвентаризации - и я уже понимал, что с этим богатством делать. Бартер оказался очень выгодным: инструменты — на дефицитные продукты питания и трассирующие к «АК». Ну, кое-что пришлось оставить. Несколько горнов и каких-то дудок добрал в Доме пионеров и местной школе. В общем, хоть и разноперый, но комплект набрался. Дело оставалось за музыкантами.
После проведенного в полку связи «кастинга», а это тоже было зрелище еще то, я выбрал 13 бойцов. Из всех отобранных оркестрантов писать и читать могли девять человек, нот не знал никто, музыкального слуха не имел никто, инструментов таких раньше не видел и не держал тоже никто. Собственно, играть не умел никто, и я тоже.
Первое, с чего мы начали, это определили, какой стороной «дудки» должны быть обращены к лицу.
Второе — научились извлекать из них звуки. Потом в части случайно был найден самородок. Им оказался 14‑й боец — молдаванин, дома игравший по свадьбам на трубе. Он и стал ключевой фигурой и главной надеждой на мой досрочный дембель.
Впереди всей гоп-команды стоял я с трубой, затем молдаванин, за ним в колонну по трое вся остальная братия. Завершал это шествие боец, которого почти не было видно из-за надетого на него огромного барабана с тарелкой наверху. Мало того, что никто не умел играть, еще и чувство ритма у барабанщика (а в армии это ключевая фигура) отсутствовало напрочь.
Так что почти ежедневно после обеда я строил свой jazz band, и мы маршировали по части. Ревели громко, каждый независимо друг от друга, зато с задором. Через две недели молдаванин уже уверенно играл три куплета гимна, а еще через пару — марш «Прощание славянки», который планировалось «закольцевать» во время парада и играть до посинения. И в принципе все было бы ничего, жаль, молдаванин был один, а за ним-то — 13 бойцов, которые тоже старались и дули изо всех сил, нажимая на все существующие кнопки. Таков был приказ командира части:
«И чтобы во время парада - в Хабаровске было слышно!»
Приказ был выполнен, и 7 ноября на плацу по стойке смирно стояла вся наша часть. А перед трибуной, на которой толпилась куча командного состава Дальневосточного военного округа, — мой духовой оркестр. Я уже прикидывал, как не опоздать на автобус, и были бы билеты в Москву.
Праздники все-таки…
После вступительных речей по секретному сигналу я повернулся к оркестру, и 14 бойцов Советской армии Дальневосточного военного округа в/ч №…, подняв к небу все что было, жахнули так…
Полк чуть не подпрыгнул. Наверное, слышал и Хабаровск, и даже вся Князеволконка. Не было слышно только молдаванина.
Военных можно осуждать за отсутствие чувство юмора, за их «квадратность» и командность мышления, и, конечно, им совсем не обязательно иметь музыкальный слух. Но гимн СССР…
Разве такое можно не узнать?
Я стоял спиной к трибуне и реакции генералов не видел, но спинным мозгом начал догадываться: не нравится.
Барабанщик наотмашь, без всякой привязки к музыке, молотил то по большому барабану, то по единственной тарелке. Бойцы, как и приказали, — ревели. Молдаванин раздутый как шар, свистел мелодию.
Ну не мог он всех перекрыть…
Я посмотрел на часы: две минуты, хорош, и дал отмашку — стоп. Исполнив команду "кругом" и повернувшись к трибуне, окончательно понял: а гимн-то не узнали.
Странно.
Мелодия, вроде, всем известная.
Вся стоявшая свита абсолютно молча и недоуменно смотрела на красного от гнева командира части. Он же, положив руку на кобу-ру, смотрел на меня.
— «Не.... ну при всех не будет..., а потом разберемся, парад-то все равно надо продолжать».
И после команды:
— «К походному маршу… шагом… арш!» вся часть повернулась на-право и замаршировала под наше гудение. Проходившие строевым шагом батальоны, отдавая честь, должны были смотреть на трибуну, но, равняясь с ней, все невольно поворачивались к нашему оркестру и пытались из всех сил не сбиться с «левой». Я уже сам не понимал, кто под кого подстраивается — полк под моего ненормального барабанщика (а уж он-то давал жару) или барабанщик под «левую» полка. Криво или косо, но полк перед трибуной прошел, за ним я с оркестром, и парад был окончен.
Я рванул в клуб собираться на автобус. Через несколько минут ко мне прибежал дежурный и сообщил, что меня вызывает «комчасти». Ну, естественно…, документы-то у него.
Я, конечно, догадывался, настроение у него хреновое, но с левой, по–моему, никто не сбился. В Хабаровске, как он и приказал, было слышно. В деталях все равно не шарит, может и проскочу.
Не проскочил.
Хоть полковник и был человек немолодой, но его рёв по тайге разносился точно за пределы части.
Суть нашей беседы свелась к следующему.
Сначала он поинтересовался… ну, если в переводе на русский, то что-то типа: «Товарищ рядовой, вот это первое — что такое было?»
— "Гимн, товарищ полковник, как приказали. Просто пришлось играть в другой тональности".
Особенно его задело последнее слово. Перебивая и помогая себе сурдопереводом:
— «А второе — это что за х..ня?»
Потом про то, как я сломал ему карьеру и возможно даже всю оставшуюся жизнь..., разрушил семью..., а до пенсии ему всего-то осталось..., что-то про детей…
«Вставлял» недолго, минут 10–15, но как! То за кобуру, то хлопал по своим погонам, то жестами затягивал себе на шее петлю, то шлепал себя по голове…
Мат — всё-таки сильная штука! И вроде слов‑то всего пять, а какие комбинации…
Сжато.
Доходчиво.
Из всего сказанного мне стало понятно следующее:
первое — сегодня я уже никуда не лечу..., обидно, конечно
второе — играли мы «не очень»
третье — из части меня отпустят 31 декабря в 23:00.
- "Ясно".
- "Так точно".
И чего орать-то? Понял.
На гауптвахте я оказался впервые. Для дембеля это, конечно, ерунда. Пашут все равно салаги, а сколько интересного! Уже находившиеся там дембеля-танкисты из соседней части показали, как из зубной пасты и обыкновенной воды получить алкоголь. А из лосьона после бритья «Фиалка», тормозной жидкости и еще кучи отравы можно соорудить волшебные коктейли. В общем, пятеро суток превратились в армейские университеты.
Всех своих я уже проводил и оставшееся время убивал время то в клубе, то на рыбалке, то на выездах, где хоть трассирующие пригодились. Полковник слово сдержал, и 31.12 в 23:00 меня выгнали за КПП. Слава богу, обходного листа не дали, и отчитываться за несуществующий духовой оркестр не пришлось.
В аэропорту оказались еще несколько таких же «Отличников боевой и политической подготовки», и скинувшись, мы отметили дальневосточный дембель.
«Надубасились» как положено.
От счастья, что всё — ДОМОЙ.
С горя — что Новый год встречаем в аэропорту. Сели в самолет и прилетели сначала почему-то в Ташкент.
Там нас еще раз пересортировали и через сутки я был уже в Домодедово.
... два года … не так уж и страшно.