Стоит черешня, сок течёт —
такая ранняя… Он был убит.
Она ещё
жива, но ранена. Чернеет сок.
Спешат врачи.
Дорога длинная.
Сирена скорой замолчит:
не довезли её. И лишь руины вслед глядят
от дома отчего.
И нерождённое дитя
под сердце — косточкой. Буравит болью родничок,
пронзает темя мне:
жива, жива была ещё. И до последнего
слепил глаза горячий май
Старомихайловки:
к черешне руки поднимай,
смотри, мой маленький,
три гилки ягодных торчит. От горя горького
охрипли в Марьинке грачи
и в Красногоровке. Ребята, Бог нам помоги
не быть такими, как враги,
но это — кровное. Под Ровно прадед мой погиб.
Дойду до Ровно я.
Стоит черешня, сок течёт —
такая ранняя…
Он был убит.
Она ещё
жива, но ранена.
Чернеет сок.
Спешат врачи.
Дорога длинная.
Сирена скорой замолчит:
не довезли её.
И лишь руины вслед глядят
от дома отчего.
И нерождённое дитя
под сердце — косточкой.
Буравит болью родничок,
пронзает темя мне:
жива, жива была ещё.
И до последнего
слепил глаза горячий май
Старомихайловки:
к черешне руки поднимай,
смотри, мой маленький,
три гилки ягодных торчит.
От горя горького
охрипли в Марьинке грачи
и в Красногоровке.
Ребята, Бог нам помоги
не быть такими, как враги,
но это — кровное.
Под Ровно прадед мой погиб.
Дойду до Ровно я.