Самое начало морозного и вьюжного декабря одна тысяча девятьсот сорок шестого, первого мирного года после долгожданной Победы. В маленьком, полупротопленном, тёмном флигельке на окраине станицы коротали зимний вечер двое …Солдатская вдова Ольга Ивановна, в сером, застиранном и оттого мешковатом платье с аккуратными латочками и следами множества штопок, и её ненаглядный сынок двенадцатилетний подросток Витя, примостившийся на колченогой сапожной табуреточке у закопченной, давно не беленной печки. Дров у хозяев было мало, куски курного угля, собранного ими по осени на терриконах окрестных шахт давно закончились и слабый, мигающий огонь печи с трудом обогревал и освещал убогое помещение. Витёк, озабоченно перебирая соскальзывающие с его острых коленок листки бумаги, пытался в полутьме комнатёнки прочитать старательно написанный чужим почерком текст. Ольге Ивановне совсем недавно исполнилось тридцать, однако выглядела она гораздо старше своих лет. Изнурительная работа в начисто разорённом войной колхозе красоты и здоровья ещё никому не добавила. Но, что же поделать? Такая сейчас у всех жизнь. Поздравлять её с днём рождения , кроме сына, было некому. Родители – колхозные бригадиры и партийные активисты, так и не вернулись из эвакуации, попав под немецкий авианалет неподалеку от станции Миллерово. А любимый, статный казак и красавец муж, погиб на фронте в начале сорок третьего под Сталинградом. Свидетельствующая об этом похоронка всегда лежит на одном и том же месте, на полочке над кухонным столом. Витька не любит когда мать достаёт затёртый листок сероватой бумаги, перечитывает снова и снова, а потом долго плачет. Тогда он подходит к матери и неуклюже, но нежно гладит по её загрубелой руке. Молодой вдове становится легче и она, вытирая слезы фартуком, успокаивается.
- Год сорок шестой и класс у тебя шестой, - проговорила тихо мать, медленно прокручивая верхний жернов на ручной мельничке, и подсыпая в неё затвердевшие пшеничные зерна.
- Мам, что ты это всё время повторяешь, знаешь же, что через месяц будет уже сорок седьмой, а класс седьмой будет только осенью.
- До осени, сыночек, нам дожить с тобою нужно.
- Доживем, мама. В собесе пособие получишь за отца. Экономить будем все продукты, особенно картошку и зерно.
- Экономить то уже нечего, сыночек. По три оклунка и того, и другого осталось, а до нового урожая сколько времени должно пройти?
Витька вспомнил, как в предзакатное морозное время возвращался из школы и старательно обходил все завьюжины, лежавшие на его пути между старыми казачьими куренями, и тогда сразу согласился, что до нового урожая осталось гораздо больше, чем до конца учебного года.
Завтра в станичной школе большой пионерский сбор, посвящённый десятилетию сталинской Конституции и Вите было поручено участвовать в художественной декламации. И, как всем объявила классный руководитель Лидия Кузьминична, у каждого пионера должен быть соответствующий торжественному моменту вид. А как Витьке иметь этот соответствующий вид, если вся его одежда по многу раз перешитая и перелицованная, а из обуви имеются только одни ботинки. Но и это было великое мальчишеское счастье, которому в классе даже завидовали. У других и того нет, многие из друзей бегают в школу в рваных опорках, ступнях, сделанных из старых автомобильных покрышек, и прочем безобразии. А братьям Извариным, так тем вообще на занятия не в чем стало ходить и друзья, живущие на той же станичной улице, их каждый день выручают. Дойдут до школы, сядут за парты, и просят кого-нибудь, чтобы отнесли братьям обувь. А потом, Изварины весь учебный день ходят по школе в старых, штопанных, изодранных дедовых носках и в них же по снегу после занятий домой пулей летят. Потом после такой пробежки целый вечер у печки греются и сушатся. А вот везунчик Витька каждое утро надевает настоящие высокие ботинки, американские «джиммики» с тупыми носками, выданные его матери как вдове погибшего фронтовика. Ботинки были большими, даже громадными. Витьке пришлось подложить в них по две стельки, вырезанные им из рваной немецкой шинели. Когда Витёк приподнимался на носках и проминал пальцами эти стельки, то представлял, что он нажимает не на стельки вовсе, а топчет немецкие знамена, которые наши солдаты швыряли к Мавзолею на Красной площади. В носки ботинок, чтобы заполнить пустоту, он напихивал старые газеты. Через неделю они превращались в труху, и нужно было снова искать какую-нибудь бумагу. Мать, с улыбкой наблюдая, как он старательно возится со своими ботинками, всегда приговаривала:
- Смотри, Витюша, не проложи газетку с портретом, сам знаешь каким.
Сын конечно же знает, с каким портретом нельзя ложить в свою единственную обувь скомканную газету.
-Мам, а мам, а гимнастерку заштопаешь?
- Заштопаю, заштопаю…
- Мам, а мам! Особенно с правым локтем постарайся, а то салют надо отдавать. На сборе корреспондент из районки будет…. И мы уже репетировали, чтобы пионерский строй смотрелся и всё по струночке было.
- Всё Витя будет у вас по струночке, не бойся, - откликнулась мать.
Ольга Ивановна, расправив на коленях маленькую гимнастерку сына, стала при свете каганца заштопывать её на всех прохудившихся местах.
А Витя, гордившийся тем, что его включили в группу чтецов на пионерском сборе, начал в который раз повторять свои четверостишия. Чтобы лучше запоминалось школьникам и они не путали порядок декламации, стихи были написаны рукой старшей пионервожатой на листочках разного цвета. Взяв в правую руку синий листочек, Витя, чтобы не сбиться с ритма, притоптывая в такт левой ногой, выразительно и громко прочитал:
Великий сталинский закон,
Всем светит словно солнце он.
Всех радует могущество страны,
Где мы для счастья рождены!
Второй листик был белый в клеточку и держал его Витя в левой руке.
Конституции строчки
Греют каждого из нас.
Все пионеры - Сталина сыны,
А пионерки - Сталина дочки
И каждый жизнь за Сталина отдаст !
Было на первой репетиции ещё одно четверостишие, написанное на желтоватом, потертом картонном листочке:
Всем учиться нужно нам без лени,
Чтобы достойными людьми все стали.
Так, как завещал великий Ленин!
Так, как учит нас товарищ Сталин!
Но этот стих читать не придётся, его сразу же забраковала завуч школы, сурово заявив старшей пионервожатой, что если услышат, как в станичной школе срифмовали фамилию великого вождя, с таким нетерпимым среди школьников пороком, как лень, то по головке за такое творчество точно не погладят. И хотя этот листик у Витьки забрали, стишок он всё равно запомнил намертво.
Мать, продолжая штопать гимнастёрку и услышав бодрую декламацию сына, горестно улыбнулась:
- Если бы Витя ты был сыном Сталина, мы бы оклунки сейчас в кладовке не пересчитывали.
-Мама, ну что ты такое говоришь? Сама же меня учишь, чтобы поосторожней в разговорах быть.
Мать, словно не слыша, продолжала:
- И жизнь, Витя, уже одну из нашей семьи отдал твой отец на войне. А ещё две жизни отдали мои родители, твои дедушка с бабушкой. Война их тоже отняла у нас.
В тот вечер эта маленькая семейка заснула быстро. Во сне взбудораженному разговорами Вите привиделось, что он напрочь забыл заученные стихи. И перед ним мелькало, то разочарованное лицо классной руководительницы, то длинные руки старшей пионервожатой, старающейся почему-то его побольнее ущипнуть. Сквозь сон Виктор напряженно стал вспоминать свои четверостишия, и успокоившись, заснул лишь тогда, когда в памяти ясно всплыли строчки на разноцветных листиках.
Самым тёплым местом в широком коридоре станичной школы была внутренняя стена. Тепло в школе, как грустно шутили школьные учителя, зависело от двух вещей - от мороза и от завхоза. Но сегодня в школьном здании из-за назначенного большого пионерского сбора натопили так, как никогда. Хотя всё равно по коридору гуляет ощутимый сквозняк от плохо утепленных на зиму окон и ребята жмутся к тёплой стене, при этом мелом пачкая свои спины. Хотя на это никто и внимания не обращает, тепло для всех куда важнее.
Горнист Вадик старательно начищает шинельной суконкой свой духовой инструмент и тренируется красиво подносить мундштук к губам. Но он раньше времени стягивает в колечко свои полноватые губы, словно хочет кого-то поцеловать и потому красиво у него никак не получается. А у барабанщика Максимки другая беда… Когда Максим бьет по натянутой коже тихо и осторожно – то ритм он выдерживает, а как только начинает ударять сильнее, тут же сбивается и забывает, что именно по его команде должен вступать горнист.
Витёк, чтобы преодолеть нарастающее волнение, бодрится и начинает язвительно шутить:
- Мало тренировались! Надо было на морозе, на улице, сразу бы научились. Барабанщик злится и толкает его плечом:
- Сам в следующий раз такое пионерское поручение будешь выполнять.
- Вот уж поручение - целое мучение. Мучьтесь дальше, музыканты! По весне коровье стадо своей музыкой пойдёте развлекать!
- Ты поговори, поговори мне, - стал угрожать начинающий выходить из себя барабанщик.
Тут Витька сразу понял, что зубоскалить на эту тему достаточно, и резко повернувшись, как бы невзначай, затронул стоявшего рядом знаменосца, стиснувшего древко знамени дружины:
- Ты так его держишь, как будто на рейхстаг побежишь его водружать.
- А что, если надо, то и водружу! Ты лучше свои стишки вспоминай, а то в прошлый раз как было?
Витька сразу же замолчал… А что, прав его дружок, знамёнщик Коля. Было такое – запнулся он, но вспомнил же, вспомнил и дочитал как надо! Да ну их! Бить в барабан, дудеть в горн, или флаг держать гораздо проще! Мозги напрягать не надо!
Наконец топтание и отпихивание друг-дружки от тёплой коридорной стенки прекратилось, и по школе гулко разнёсся высокий, командирский голос директора. При этом Иван Данилович Степовой, бывший фронтовик, попытался поддернуть вверх заткнутый за поясной ремень правый рукав, словно отдать честь, потерянной на войне рукой.
- Товарищи преподаватели и учащиеся, внимание! Начинаем торжественный пионерский сбор!
Выстроившись у входных широких дверей, старательно поднимая высоко ноги пошли смешными, семенящими шажками знаменосец, барабанщик и горнист, придавая пионерскому сбору особую торжественность.
- Тра-та-та-та, тра-та-та-та!
Горн звучал сипло и простуженно и к тому же абсолютно невпопад. Только громкая дробь барабана перекрывала все остальные звуки и привлекала к себе всеобщее внимание.
Председатель совета дружины громко отрапортовал старшей пионервожатой:
- Товарищ старшая пионерская вожатая! Пионерская дружина имени Семена Михайловича Буденного на торжественный пионерский сбор, посвящённый десятилетию сталинской Конституции построена!
После краткой поздравительной речи директора школы, по взмаху руки старшей пионервожатой, дружно вступили волнующиеся чтецы:
Горны звонко трубят,
Барабаны громко бьют.
Тебе родная партия,
Наш пионерский салют!
На груди у пионеров
Алый галстуков цвет.
Тебе любимая страна,
Наш пионерский привет!
Великое наследие революции,
Свобода в огромной стране
Живём по советской мы Конституции.
И будем верны всегда ей!
Будь готов! Звенит наш клич.
Какая в жизни цель, чтоб каждый знал.
Как говорил Ленин Владимир Ильич.
Как Сталин нам дорогу показал!
Будь колхозному добру ты стражем!
Больше дела, меньше слов!
Каждый колосок нам очень важен.
Береги его ты от воров!
Дважды доходила очередь и до Вити. Он, сглотнув слюну от волнения, и оба раза оставшись от этого почти без голоса, отбарабанил заученные слова и выдохнул. Всё! В заключение декламации пионеры хором прочитали бодрую речёвку:
За наше счастливое детство,
За множество славных побед.
Спасибо товарищу Сталину!
И наш пионерский привет!
Раскрасневшаяся от волнения старшая пионерская вожатая Людмила Афанасьевна, которую коллеги чаще всего называли просто Людочкой, была счастлива… Отлично! Никто не сбился. По выражению лиц районных представителей она поняла, что написанный ею стихотворный монтаж понравился. Актуально, политически выверено и срифмовано чётко, в духе передовиц центральной печати. Наверняка похвалят!
Снова сипло продудел горн, и совсем уж хорошо пробил барабан.
Возле строя пионеров суетился прибывший на сбор фотокорреспондент районной газеты, которому никак не удавалось выстроить кадр так, чтобы в центре снимка была старшая пионервожатая, а вокруг неё салютующие пионеры; и главное, чтобы был хорошо виден портрет великого вождя.
Пришлось из рядка салютующих вывести Виктора, потому что он стоял самым крайним и в кадр никак не помещался. Витька сначала расстроился что не обрадует мать и не принесет ей газету со своей фотографией, но он тут же отвлекся на другое , куда более удивительное событие.
А удивил всех Вовка-студебеккер, сокращенно Вовка-Бек. Так его звали за то, что он постоянно расхваливал американскую машину – студебеккер, на которой ездил его отец и всегда задирал свой курносый нос, когда уезжал от школы на том самом «студике». Вовка принёс не какую-нибудь пустую новость, а всем своим закадычным друзьям по пирожку. Завернутый в промаслившуюся бумагу, пирожок так и манил к себе пропеченным черным брюшком и маленькими, почти угольными прижарками, которые Витька, не дожидаясь перемены, потихоньку отламывал и отправлял в рот. Как он не старался, растянуть удовольствие не удалось… Не дожил пирожок до перемены! Эх! Если б таких же, да ещё два-три… Оно конечно и так не плохо. Какие же хорошие гостинчики для Вовки-Бека иногда заносит тётка в бумажном кульке!
Витя горестно вздохнул и подумал:
- В кульке это специально, чтобы меньше все пирожки видели. А запах, его же никак не скроешь! Но всё равно очень хорошая тётка, раз такие пирожки печёт и с племянником делится, а он с нами. Она куда добрее матери Вовки….
И Виктор, даже чуть скривился, когда вспомнил совсем недавний случай. Заигрался он в воскресный день у дружка. Причем, заигрался не потому что было так уж интересно развлекаться со старыми гильзами и глиняными солдатиками, обожжёнными в станичной кузне. Просто у матери Вовки-Бека к обеду доваривалось в большой русской печи что-то жидкое, булькотящее и наверное, ужасно вкусное, если из печного устья шли волной такие запахи. Так было в семье Вовчика каждый раз, когда его отец получал наряд возить на своей машине грузы с районной мясобойни. Тогда ему удавалось доставать мясной обрези у забойщиков скота и в семье варились либо щи, либо борщ с примороженной капустой и свеклой. Но голодному Витьке в тот момент было всё равно, щи ли там, либо борщ, лишь бы попробовать горячее мясное варево. Он уже стал приглядывать для себя местечко за общим столом, как вдруг услышал от матери своего приятеля то, что обожгло так, как будто горящей головнёй из печи ему в лицо швырнули:
-Вить, а Вить! Не заигрался ли ты? Домой пора идти, а то мы сейчас обедать собираемся.
Обида жгла Витьку довольно долго. Дружка Вовку винить было не в чем, он ещё не кормилец в своей семье. В дом он больше к нему никогда не ходил, но за партой продолжал с Вовкой сидеть и дружил с ним, словно и не было того случая.
От тепла и съеденного с таким удовольствием вкуснейшего пирожка, Витю разморило и он сладко уснул, положив вихрастую голову на локти. Учительница, не любившая хлопанья дверей, вошла в класс почти беззвучно. Взглянула на своих, разомлевших от тепла и уставших от переживаний, учеников. Половина из них мирно посапывала…. Лидия Кузьминична легонечко тронула за плечо ближайшего из своих подопечных. Это был Виктор. Он резко выскочил из-за парты в проход и с выпученными глазами стал оглушительно громко читать накрепко заученные стихи из монтажа, те самые, которые из него убрали по настоянию завуча:
Всем учиться нужно нам без лени,
Чтобы достойными людьми все стали!
Так, как завещал великий Ленин!
Так, как учит нас товарищ Сталин!
Хохот в классе разразился неимоверный! Окончательно проснувшийся Витька сконфуженно сел, но, видя вокруг себя смеющиеся ребячьи лица тут же захохотал и сам. Ну, не плакать же!
По доброму посмеялась Лидия Кузьминична, а затем, прервав всеобщее, неожиданное веселье, мягко проговорила:
- Всё правильно Витя ты озвучил. Учиться нужно всем, и тебе тоже, безо всякой лени. Она то, чего греха таить, у многих есть. Иди к доске, сегодня ты будешь отвечать первым.
Сергей Сполох, член Союза писателей России.
Примечание автора: фотографии атрибутов пионерской жизни 40-х годов ХХ века взяты из общедоступных интернет-источников и музейных экспозиций.