Год учебы пролетел очень быстро. После окончания училища меня ждало распределение. Тогда Свердловск был разделен на 27 участков, на каждом было несколько парикмахерских, входивших в муниципальное объединение «СвердловскГорБыт».
Так в 17 лет я официально начал работать. Первая моя парикмахерская находилась на улице Южной. Ею заведовала очень милая, симпатичная Майя Николаевна. Сейчас ей 90 с лишним лет, но мы по-прежнему созваниваемся и встречаемся по поводу и без, чтобы вспомнить прожитое. Мне было в кайф ходить на работу. Я быстро обрастал «своими» клиентами.
Зарабатывал более, чем достатоно, и мог позволить себе ездить на такси, покупать все, что хочется, и главное — довольно часто летать на родину к маме. С подарками, естественно. Казалось бы, живи и радуйся, но я всегда думал о перспективе. Довольствоваться тем, что у меня было или есть, как сейчас любят говорить, «в моменте», не в моих правилах. Поначалу отношения с коллективом были очень хорошие, несмотря на то, что я практически сразу составлял сильную конкуренцию. Старшие коллеги относились ко мне дружелюбно, даже бережно, по-родительски. Чай, бутерброды, конфеты были регулярным угощением. Но через полтора года идиллия закончилась. Начались проблемы.
Я почувствовал тотальный негатив со стороны коллег. Причина столь резкой смены отношения банальна — зависть. Дело в том, что ко мне выстраивалась отдельная очередь из клиентов. Каждый оставлял мне чаевые. Завидно большие чаевые.
— Мотчаный — миллионер, может вообще зарплату не получать, — язвили коллеги.
На самом деле все так и было. Каждый клиент демонстративно клал деньги на стол со словами:
«Володя, спасибо тебе большое! Вот моя благодарность». Другим парикмахерам тоже давали чаевые, но не такие щедрые и не всегда.
Это и стало поводом для постоянных конфликтов. Когда лимит моего терпения исчерпался, я просто ушел в другую парикмахерскую. Но и там история повторилась.
Мастера с десятилетним стажем сидели без работы, а ко мне выстраивалась очередь:
— Проходите, я вас пропущу вперед.
— А что так?
— Я к молодому человеку хочу.
— Так и я к нему.
Такие сцены повторялись из раза в раз. Несколько лет я мигрировал по парикмахерским города. Всегда по причине конфликта со стороны коллег. Их раздражало, что клиенты выбирали меня, что я стриг лучше, чем они, и за дорого. У меня стаж без году неделя, а у них за плечами многие годы практики — как же так?!
Конечно, я отличался. За смену я подстригал шесть-семь человек. А другие мастера обслуживали по тридцать клиентов. Естественно, у нас были разные энергозатраты. Но не только в этом дело. Семь моих клиентов приносили выручки больше, чем их тридцать. Потому что я стриг за рубль двадцать (да-да, в конце семидесятых были такие цены), а коллеги — за 22 копейки. Совокупный доход от меня был больше, чем требовалось по плану. Руководству это нравилось. И, несмотря на мою молодость и пока еще небогатый жизненный опыт, управляющие относились ко мне с большим уважением. А коллеги-парикмахеры жаловались и злились, получая 120–130 рублей в месяц, в то время то время как моя зарплата была в полтора-два раза больше. Но руководство отмахивалось, подливая масло в огонь: «Стригите так же, как Мотчаный, и будут вам деньги». Очень спорная «мотивация», согласитесь? Конфликты с коллегами только обострялись: бойкот с их стороны стал неприятной традицией. А вот с заведующими и администраторами у меня всегда были хорошие отношения. Потому что при моем заработке я мог себе позволить делиться, постоянно угощая коллектив: то «Птичье молоко» к чаю принесу, то колбасу твердого копчения или еще какой деликатес, который мне клиент из-под полы продал. Но ситуацию с коллегами это не улучшало.
Для простого, открытого душой мальчика из деревни встретиться с таким жестким отношением было очень обидно и, как вы можете догадаться, такая эмоциональная нестабильность сильно меня подкосила.
…
Спустя полтора года после начала моей трудовой деятельности на благо и во имя красоты свердловчан я снова начал болеть. Постоянно держалась температура. Была ужасная слабость, головокружение, случались обмороки. Я старался не обращать внимания на свое состояние, заставил себя привыкнуть к нему. Думал только о работе, о клиентах. Не сочтите это за легкомысленность.
Я ходил в больницу, меня даже обследовали, провели диагностику, но никакой патологии врачи не находили.
— Ты симулянт. Сам нагоняешь себе температуру, лишь бы на работу не ходить, — отчитала меня участковый врач, когда я пришел после очередного обморока.
Это был уже перебор. Я молча порвал больничный на глазах у доктора, бросил обрывки ей на стол и, едва держась на ногах, вышел, хлопнув дверью. На следующий день я был на работе в том же тяжелом состоянии: температура не спадала, то бил озноб, то бросало в жар. Но становиться прогульщиком в мои планы не входило. Внезапно позвонили из больницы и потребовали, чтобы я срочно явился к врачу. Но после того унижения, что я перенес, идти туда мне совсем не хотелось. Я попросил перевести меня на другой участок, чтобы медики не донимали. Но не вышло: врачи позвонили в головное объединение и потребовали отстранить меня от работы, не объяснив причины. Естественно, директор испугался: я же мог оказаться заразным. Мне пришлось идти в больницу. Оказалось, что на рентгене, который я делал перед тем злополучным визитом, врачи увидели «что-то не то». Направили в тубдиспансер на обследование, и через два дня я попал на операционный стол. Оказалось, что у меня на легком еще одна огромная киста. Спасибо докторам, что не проглядели все-таки, иначе последствия могли быть более чем печальные. Правда, с удалением кисты сложности не закончились. При операции я потерял много крови. Сделали переливание и… занесли гепатит. Поэтому выздоровление заняло несколько больше времени, чем я планировал.
Боялся ли я застрять в болезнях? Нет! Страха «а вдруг это повторится» не было. Достаточно быстро встать на ноги и распрощаться с больничной койкой мне помогло
ОГРОМНОЕ ЖЕЛАНИЕ ВЫКАРАБКАТЬСЯ И ДАЛЬШЕ РАЗВИВАТЬСЯ В ПРОФЕССИИ.